Сам управляющий, Ипполит Семёнович Глуховцов, встретил меня у дверей с таким подобострастием, что у меня невольно скривились губы. Он был невысок, плотно сбит, с лицом, напоминающим мокрую булку — рыхлым, бледным, с мешками под глазами и вечно влажным лбом, который он то и дело вытирал платком. Его сюртук, дорогой, но явно тесный, обтягивал живот так, что пуговицы казались готовыми отлететь в любой момент, а жирные пальцы с коротко остриженными ногтями беспокойно перебирали край стола, будто ища точку опоры.
— Ваша светлость, какая честь! — его голос звучал неестественно высоко, словно он нарочно поджимал горло, чтобы казаться услужливее. — Мы так ждали вашего визита! Всё подготовлено, всё устроено, как вы приказали!
Он засеменил вокруг меня, как перепуганный бульдог, то поправляя несуществующие складки на моём пиджаке, то торопливо смахивая пыль с кресла, которое и так выглядело безупречно чистым. Его глаза, маленькие и блестящие, как у грызуна, бегали по моему лицу, выискивая признаки одобрения, но найдя лишь холодную отстранённость, он засуетился ещё больше.
— Вот здесь, ваша светлость, вы можете расположиться, — он указал на кресло за своим столом, словно предлагая мне занять его место, — а я пока доложу о текущем положении дел. У нас всё идёт по плану, ну, почти по плану, небольшие задержки с поставками угля, но это временно, совсем временно!
Я молча обошёл стол и сел в кресло, нарочно не приглашая его садиться. Мои пальцы потянулись к ближайшей папке с отчётами, но Глуховцов тут же загородил её собой, залепетав что-то о том, что бумаги ещё не систематизированы, что нужно время, что…
— Ипполит Семёнович, — я прервал его мягко, но так, что он сразу замолчал, — вы управляли этим заводом при покойном князе. Скажите мне честно: сколько времени потребуется, чтобы навести здесь порядок?
Его лицо дрогнуло, на лбу выступили капли пота, которые он тут же вытер платком.
— Порядок? Да у нас полный порядок, ваша светлость! Просто небольшие… нюансы, временные трудности…
Я откинулся в кресле, изучая его реакцию. Всё в нём кричало о лжи — дрожащие руки, бегающий взгляд, нервные подёргивания губ. Этот человек годами покрывал воровство, мирился с халтурой, закрывал глаза на нарушения — и теперь боялся, что правда всплывёт.
За окном кабинета послышались шаги — Бронсон вёл рабочих. Скоро здесь соберётся десяток мастеров, и тогда я услышу правду. А пока… пока я наслаждался тем, как Глуховцов ёрзает на месте, словно школьник, пойманный на списывании.
— Садитесь, Ипполит Семёнович, — я указал на стул напротив. — Давайте поговорим начистоту. Пока у нас есть время до прихода остальных.
Дверь кабинета закрылась за Глуховцовым с тихим, но многозначительным щелчком. Он ушёл, оставив после себя шлейф беспокойства и запах дешёвого одеколона, смешанного с потом. Воздух, казалось, сразу стал чище, но ненадолго — вскоре его заполнили другие звуки и запахи: тяжёлые шаги, скрип сапог, приглушённый шёпот.
Я не любил подобных бывшему управленцу людей. Он был человеком, который готов был продать вообще всё, включая собственную душу и мать для того, чтобы получить прибыль. Они были склизкими, неприятными, противными, но стоит отдать должное этим людям — они умели проживать эту жизнь. Обычно у них получалось словно паразит присосаться к кому-то более сильному, занимая управленческие должности и понемногу присасываясь к денежному потоку.
Бронсон ввёл в кабинет рабочих, и я впервые увидел их во всей красе. Эти люди были плотью и кровью завода. Их руки, покрытые ожогами и мозолями, знали каждую шестерёнку, каждый станок лучше, чем любой управляющий. Их лица, изборождённые морщинами от копоти и усталости, хранили историю этого места — историю, которую кто-то пытался стереть ложными отчётами и украденными деньгами.
Их было десять человек. Они вошли не спеша, словно боялись раздавить дорогой паркет своими грубыми подошвами. Их лица, обветренные и закопчённые, выражали смесь любопытства и настороженности. Они стояли у двери, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе. Одни сжимали в руках потрёпанные картузы, другие прятали ладони за спину, будто стесняясь своих мозолистых пальцев.
— Проходите, садитесь, — я жестом указал на стулья, расставленные полукругом перед столом. — Мы здесь не для формальностей.
Стулья скрипели под их весом, но выдерживали — крепкие, как и сами эти люди. Они переглянулись, и в их взглядах читалось недоверие. Сколько раз рабочие слышали подобные слова от начальства, только чтобы потом снова остаться один на один со своими проблемами?
Они переглянулись, но не двинулись с места. Первым сделал шаг вперёд высокий, широкоплечий мужчина с седыми висками и глубокими морщинами вокруг глаз. Его звали, как я позже узнал, Фёдор Кузьмич, и был он старшим литейщиком.
— Ваша светлость, — начал он, голос его звучал глухо, словно из-под земли. — Мы не привыкли к таким кабинетам. Да и к разговорам с князьями тоже.
