— Тогда давайте привыкать, — я улыбнулся, стараясь, чтобы это выглядело искренне. — Потому что отныне такие разговоры будут частыми.
Фёдор Кузьмич медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, напоминающее надежду — тусклую, почти угасшую, но ещё живую. Он повернулся к остальным, и они, словно по невидимой команде, начали рассаживаться. Их движения были осторожными, будто они боялись, что стулья развалятся под ними, как многое на этом заводе.
— Я здесь не для того, чтобы слушать отчёты управляющих, — я откинулся в кресле, демонстрируя, что мне некуда спешить. — Я здесь, чтобы услышать правду. От вас.
Тишина повисла в воздухе, густая и тяжёлая. Они смотрели на меня, на стол, на свои руки — куда угодно, только не друг на друга. Потом Фёдор Кузьмич вздохнул и первым нарушил молчание.
— Правда, говорите… — он провёл ладонью по лицу, оставив на лбу тёмную полосу от сажи. — Правда в том, что завод еле дышит. Станок ломается — чиним своими силами. Уголь привозят гнилой и мокрый зачастую, а иной раз и поставки сильно меньше, чем в отчётах написано — топим чем придётся. Зарплату задерживают — молчим, потому что иначе уволят. А куда нам идти?
Его слова стали сигналом. Как будто плотина прорвалась, и поток горьких признаний хлынул наружу. Один за другим рабочие начали говорить, и каждый их рассказ был похож на крик души, долго томившейся в темноте.
— Глуховцов только и знает, что воровать да отчёты подделывать, — вступил другой, коренастый мужчина с перебитым носом. — У нас в литейке третий месяц формы новые нужны, а он деньги на них разворовал. Работаем на старых, брак за браком гоним, а что поделать нам остаётся?
— А в кузнице? — перебил его третий, молодой парень с горящими глазами. — У нас молот на ладан дышит, каждый день молимся, чтобы не разлетелся. А если разлетится — кому голову снесёт, тому и не повезло. Глуховцову хоть бы что!
— Зарплату по ведомости должны выдавать, а нам половину задерживают, — добавил четвёртый, пожилой мастер с дрожащими руками. — Говорят, нет денег. А где они? В карманах у управляющего осели?
Я слушал, не перебивая, лишь изредка делая пометки в блокноте. Их голоса сливались в единый гул, полный горечи и злости, но за этим гулом сквозило нечто большее — отчаяние. Они не просто жаловались, они кричали о помощи, и этот крик, наконец, достиг ушей того, кто мог что-то изменить.
— А знаете, что самое обидное? — Фёдор Кузьмич снова взял слово, его голос теперь звучал твёрже. — Мы могли бы работать лучше. Мы знаем, как. Но нас никто не слушает. Глуховцов только свои интересы видит. А завод — он ведь наш, мы здесь всю жизнь прожили.
— И дети наши здесь работают, — тихо добавил кто-то с краю.
Эти слова стали последней каплей. Я закрыл блокнот и поднял глаза. Передо мной сидели не просто рабочие — сидели люди, чьи жизни были перемолоты жерновами жадности и равнодушия. И теперь пришло время это изменить.
— Спасибо, — сказал я просто. — За правду.
Они переглянулись, не понимая, серьёзно ли я говорю. Я же потёр лицо ладонями, убрал в сторону блокнот и обвёл всех взглядом. Рабочие были удивлены, переглядывались между собой и смотрели на меня со странной смесью интереса и настороженности. От рабочих прямо-таки шла волна неуверенности.
— Значит так, дорогие рабочие. — я хлопнул по коленке. — Первое, что будет проведено мною завтра, так это проверка каждого цеха, так что если из вас кто грамотный имеется, то напишите ключевые проблемы, которые мешают работе цехов. Во-вторых, будут проверены все зарплатные ведомости и если правда какие-то недоимки будут, то всё будет выплачено в течение недели. В-третьих, Глуховцев будет наказан. Завтра должна будет прибыть моя охрана, так что мы проведём обыск в его жилище и дальше будем думать, что с удержанными средствами делать.
— Спасибо, ваша светлость.
— Не благодарите пока. Это только начало.
Рабочие раскланялись. Они уходили куда более уверенными — плечи расправлены, головы подняты. Я остался в кабинете один. Когда дверь закрылась, я принялся набрасывать на бумаге пункты. Не реформы — революцию. Но тихую, без крови и баррикад. Такую, чтобы и государство не взбунтовалось, и рабочие вздохнули свободнее.
— Бронсон! — мой голос прозвучал резко, и дверь тут же приоткрылась.
— Приказывайте, ваша светлость.
— Собери всех рабочих во дворе через час. И пусть Глуховцов там тоже будет.
Через час двор завода напоминал муравейник, когда я вышел на импровизированную трибуну — просто стол, поставленный на две бочки. Сотни глаз уставились на меня — настороженных, недоверчивых. В первых рядах стояли те самые десять мастеров, а чуть поодаль, под присмотром двух здоровенных молотобойцев, обильно обливался потом Глуховцов.
Я ударил кулаком по столу — гул стих.
— Рабочие! — мой голос, привыкший командовать полками, без труда покрыл площадь. — Вы сказали мне правду. Теперь моя очередь.
