Я видел, как в первых рядах Фёдор Кузьмич сжал кулаки. Рядом с ним стоял тот самый паренёк из кузницы — его глаза горели, как угли в горне. Эти люди ждали перемен, ждали их годами. И сегодня они наконец должны были их получить.
— Первое! — я поднял палец. — С сегодняшнего дня отменяются штрафы за брак по вине оборудования.
Тишина стала такой плотной, что можно было услышать, как где-то далеко скрипит телега. Потом кто-то в толпе ахнул. Штрафы — этот бич рабочих, высасывавший последние гроши из их и без того тощих кошельков — отменялись. Это было не просто решение — это был акт восстановления справедливости.
— Второе! С завтрашнего дня рабочие дни будут не больше десяти часов при сохранении общей оплаты труда. Детей младше четырнадцати лет — уволить с завода и определить в школу, которую мы при заводе и поставим. Пока что, чтобы ваши семейные бюджеты не просели, то я буду выплачивать стипендию работающим сейчас детям в размере средней получки.
В толпе поднялся ропот. Десять часов вместо двенадцати-четырнадцати! Да ещё и с сохранением зарплаты! А школа для детей… Женщины в толпе начали плакать, обнимая своих худеньких, перепачканных сажей детей. Эти малыши, вместо того чтобы ползать под станками, теперь смогут учиться, смогут иметь будущее. Хотя, далеко не все реагировали на такое решение положительно. Некоторым просто не нравилось и не была понятна необходимость получения хотя бы крепкого начального образования.
— Третье! Больничные с сегодняшнего дня будут оплачиваемые. Своим именем обещаю поставить на заводе лекаря, который сможет поддержать вас скорой помощью. Он же и будет выписывать печатью больничный. Роды — три месяца отпуска с сохранением жалования.
Теперь уже не ропот — настоящий гул прокатился по толпе. Оплачиваемые больничные! Лекарь на заводе! Три месяца отпуска для рожениц! Для этих людей, привыкших работать с температурой и травмами, боящихся пропустить день из-за страха потерять заработок, это было невиданной роскошью.
— Четвёртое! — мне пришлось повысить голос. — Каждому цеху — выборный староста. Его слово в вопросах работы цеха — закон. Именно через него будет выражаться воля цеха. Все жалобы — через него. Если к управляющему будут претензии, предложения, просьбы и мольбы — всё необходимо делать исключительно через старост. Это правило нарушать нельзя.
Идея выборных старост произвела эффект разорвавшейся бомбы. Впервые за всю историю завода у рабочих появится реальное представительство, реальная власть влиять на свою судьбу. Они переглядывались, кивали, шёпотом обсуждая, кого выдвинуть от своего цеха.
Тут уже не выдержал Глуховцов.
— Ваша светлость, да это же бунт! — он рванулся вперед, но молотобойцы его удержали. — Так нельзя!
— Можно, — я холодно посмотрел на него. — Потому что пятое — вы, Ипполит Семёнович, уволены. Без выходного пособия. А все украденные деньги вернёте в кассу до конца недели. Иначе обыск в вашем жилище и каторга.
Двор взорвался криками. Кто-то плакал, кто-то смеялся, старики крестились. А я продолжал, перекрывая шум:
— Завтра начнём ремонт оборудования. Через неделю — новые столовые и бани. Через месяц — больница. Это не милость — это ваше право.
Ко мне протиснулся Фёдор Кузьмич. Его глаза блестели.
— Ваша светлость… да мы за такое… — он запнулся, потом вдруг опустился на колени.
Я резко поднял его за плечи.
— Не надо, дед. Лучше скажи — где тут у вас самое хлипкое оборудование? Пойдём, посмотрим.
Вечером, когда солнце кровавым шаром опускалось за заводские трубы, я подписал последний приказ. Всё это время Бронсон сидел подле выхода, наблюдая за моими действиями. К моему удивлению, он держался рядом со мной спокойно, без всякого…
— Ваша светлость, а не многовато ли льгот? Другие заводчики…
— Другие заводчики скоро будут выть как волки, — я откинулся в кресле. — Но пусть попробуют сделать иначе. Эти люди — не скот. Они — лучшие сталевары России. И завтра они начнут работать не из-под палки.
Мой большой водитель был прав. Такие резкие реформы не могли обойти стороной уральские заводы и предприятия других регионов. Большие промышленники были не настроены на серьёзные перемены в пользу своих работников. Им было значительно проще усиливать охрану на заводах и заиметь договорённости с полицией регионов, в которых и стояли их заводы, чтобы при необходимости направляли карательные отряды. Иногда хватало простого отряда полицейских для того, чтобы охладить пыл бастующих рабочих, другие успокаивались после того, как звучало несколько выстрелов в воздух, а иной раз доходило до полноценных сражений. Полицейские пускали в ход тяжёлые деревянные дубинки со свинцовой сердцевиной, а пролетариат использовал в качестве оружия вообще всё, что попадалось им под руки, начиная от составляющих верстака, заканчивая самодельным вооружением и ножами, которые производили на некоторых промышленных объектах. Вот и выходило так, что мои реформы могут вызвать на других заводах недовольство, которое легко могут попытаться подавить в крови.
