Я подошёл к окну. Во дворе ещё толпились рабочие, о чём-то горячо споря. Над ними уже не висела та тяжёлая безысходность, что была утром.
— А знаешь, Бронсон, что самое интересное? — я повернулся к нему. — Когда они начнут получать нормальные деньги и перестанут бояться штрафов — производительность вырастет вдвое. И тогда все эти «льготы» окупятся сторицей.
Бронсон чесал затылок, явно не понимая такой арифметики.
— А Глуховцову что делать?
— Пусть бежит, пока я не передумал и не повесил его на той самой трубе, которую он десять лет не чинил.
По прошествии пары недель завод узнать было сложно. Когда я вновь въезжал в заводские ворота, то едва узнал это место. Прежде серые, закопчённые стены цехов теперь сверкали свежей побелкой, а вместо зияющих дыр в крышах — аккуратные заплаты из нового железа. Двор, ещё недавно утопавший в грязи и обломках, был расчищен, а вдоль дорожек даже появились первые кусты сирени — кто-то воткнул их в землю, словно знак, что здесь теперь не только работают, но и живут.
Но больше всего поражали не стены, а люди.
Раньше рабочие шаркали ногами, опустив головы, будто невидимая тяжесть давила им на плечи. Теперь они шли быстро, с поднятыми лицами, и даже разговоры их звучали громче — не ворчание, а живой гул. В кузнечном цеху, где прежде молча ковырялись у дышащего на ладан станка, теперь спорили о том, как улучшить подачу угля. В литейной, где раньше слепо выполняли приказы, старший мастер сам распоряжался сменой форм, а управляющий лишь кивал, сверяясь с его записями.
— Ваша светлость! — Фёдор Кузьмич, увидев меня, отложил чертёж, над которым склонился с двумя молодыми рабочими. — Как раз новую систему продумываем. Чтоб меньше брака было при отливке.
— Покажите, — я подошёл, и они тут же, перебивая друг друга, стали объяснять — не раболепно, а с горящими глазами.
Столовая, где раньше в прокисшей похлёбке плавали тараканы, теперь пахла настоящим хлебом и щами. На столах — чистая посуда, а не жестяные миски, которые никто не мыл. В углу даже появилась полка с книгами — кто-то притащил из дома старые учебники, другие подкинули газеты.
— Читаем в обед, — пояснил один из токарей, заметив мой взгляд. — Даже арифметику вспоминаем.
— Зачем?
— А как же? Теперь старостам отчёты вести надо, да и просто… интересно.
В углу сидела молодая женщина — та самая, что две недели назад рыдала, когда я объявил об оплачиваемых родах. Теперь она спокойно ела, поглаживая округлившийся живот. Её не гнали с завода. Не вычитали из жалования.
Но самое главное изменение было не в стенах и не в порядках. Оно витало в воздухе.
Когда я проходил мимо кузницы, оттуда донесся смех. Не пьяный гогот, а именно смех — молодой, звонкий. Двое парней что-то оживлённо обсуждали, тыкая пальцами в только что отлитую деталь.
— Что-то не так? — спросил я.
— Да нет, ваша светлость, — один из них вытер лицо, оставив чёрную полосу по лбу. — Просто раньше, если деталь кривая — били. А теперь сами разбираем, почему так вышло. Учимся.
Их не подгоняли плетьми. Не запугивали штрафами. Они просто… работали. И, кажется, впервые за долгие годы — гордились этим.
Вечером, когда я уезжал, Бронсон, вертевший в руках какую-то новую деталь от мотора, вдруг сказал:
— А ведь они уже на треть больше стали выдавать, чем при Глуховцове. Без криков. Без угроз.
Я молча кивнул. Завод ожил. Не потому, что я приказал. А потому, что наконец дал этим людям то, чего они заслуживали — не подачки, а уважение.
Кто бы мог подумать, что миллионы будут уходить настолько быстро. Да, в прошлой жизни, когда я настраивал свои заводы, то приходилось часто тратить миллионы рублей на всё те же станки, стоимость которых иногда достигала просто космических высот, но, учитывая отнюдь не маленькую стоимость царского рубля, которая в значительной мере превосходила стоимость рубля мне современного, нынешние цифры меня откровенно пугали.
Раньше мне казалось, когда я услышал всю ту махину капитала, которая попала мне в руки, я предполагал, что буду просто грести деньги руками, учитывая громадный спрос на металл от постоянно разрастающейся промышленности государства, но состояние здешних заводов приводило меня в настоящий хтонический ужас. Предприятия держались на последнем издыхании, и каждая масштабная комиссия, которая отправлялась на большие и малые фабрики, открывала всё больше и больше проблем, о которых прошлые управленцы скрывали в своих отчётах, а деньги на ремонты явно прикарманивали себе. Нужно было менять станки, плавильные формы, краны, работающие на железных дорогах, тепловозы, тигли, вагонетки, ручной инструмент, одежду рабочих. Списком всего необходимого, которое закупалось в масштабнейших объёмах, можно было покрыть дорогу из Великого Новгорода до Москвы, а может и не на один раз. На всё это всего за первую неделю было потрачено около полумиллиона, а затем цифры начинали расти быстрее, чем национальный долг несуществующих здесь США.
