Голос Владимира вырвал меня из раздумий о истории страны. Конечно, это была далеко не моя временная линия, да и век не тот, но Россия есть Россия, и не беспокоиться о судьбе своей родины у меня просто не получалось. Тем более, что мне придётся здесь жить, а может и пробиваться в верха. Нужно было пользоваться неожиданно выпавшими в мои руки ресурсами и как можно быстрее вступать в гонку.
Вокзал Томска встретил нас высокими чугунными арками и стеклянными сводами, пропускающими апрельский свет. На перроне сибирской столицы толпились купцы в длинных сюртуках, дорожные чиновники в фуражках раздавали приказы своим служащим, а лоточники старались распродать с подносов свежие пирожки и горячий сбитень, отлично согревающий в холодный сибирский апрель.
За вокзальной площадью раскинулся городской центр с широкими мощёными камнем улицами, заострёнными каменными особняками в стиле русского модерна, с витринами дорогих магазинов и элитных салонов.
Едва я вышел из высоких вокзальных дверей, как тотчас подъехала длинная золотая карета на крепкой раме и на мощных рессорах. В неё была заряжена пара вороных рысаков с заплетёнными в гривы лентами. Скакуны, разогретые быстрой ездой, нервно перебирали копытами. Кучер сидел на козлах в красной бархатной безрукавке и плисовых штанах, почтительно приветствуя меня кивком головы и поднятой шляпой. После этого он ловко спрыгнул и принялся вместе с вокзальными служащими грузить наши скромные пожитки.
— Ваше благородие, ваша матушка просила встретить вас на вокзале и привезти как можно быстрее в имение. — Кучер на мгновение замолчал и посмотрел на часы: — Через четыре часа начнутся похороны вашего отца. Многие гости уже собрались в вашей родовой часовне на отпевание.
Я кивнул, и камердинер, с привычным жестом, поправив чемодан с дорожными принадлежностями, занял место внутри кареты напротив меня.
Карета тронулась плавно, без толчков — хорошие рессоры и умелая рука семейного кучера делали своё дело. Я наблюдал через овальные стёкла за тем, как мелькает Томск. Очень быстро мы перевалили через мостовую, и карета выкатила на большой тракт — широкую грунтовую дорогу, лишь местами укреплённую тёсаным булыжником. По сторонам, вместо богатого центра и промышленных районов, стали показываться берёзовые перелески. Ветер, даже сквозь окно, доносил запахи молодой травы.
Примерно через час езды показался длинный чугунный усадебный забор. Его верхушки были увенчаны чугунными наконечниками с княжескими гербами в виде двух перекрещенных казацких сабель, поверх которых находилась лошадиная голова в профиль.
— Прибываем, ваша светлость. — доложил Владимир, поправляя белые перчатки.
Карета мягко остановилась перед белокаменным особняком с колоннадами, широкой лестницей, ведущей к высоким резным деревянным дверям, и цветниками по бокам, которые только сейчас готовились показать всю свою цветочную красоту. На крыльце уже стояли слуги, на лицах которых отражалась горечь от потери.
Я выдохнул и вышел из кареты, напуская на лицо ложную тоску. Мне сейчас не хотелось присутствовать в этом месте, особенно видя количество карет и экипажей, которые прибыли в город, дабы проводить в последний путь князя Ермакова. Меня сейчас напрягали даже не сами гости, а то внимание, которое они обращали на меня. Наверняка, ключевой причиной для многих из гостей дома Ермакова было не прощание со старым аристократом, а расчёт возможного будущего нашего рода. Всё же, если я ударю в грязь лицом, то многие будут считать меня за слабака, а значит, будут общаться исключительно со стороны силы. Такой стиль общения мне никогда не нравился, отчего и позволять хоть кому-то общаться со мной в таком ключе я совершенно точно не буду.
Едва я вошёл внутрь дома и отдал пальто одному из лакеев, которые во множестве находились внутри дома, обслуживая многочисленных высокопоставленных гостей.
Тяжёлые двери особняка закрылись за моей спиной. В просторном зале собралась толпа скорбящих. В основном здесь были мужчины в строгих костюмах, часть из которых сопровождалась женщинами в закрытых платьях без единого золотого украшения. Среди них выделялись военные в лучших мундирах, но без наград. Они медленно и степенно общались с людьми, стараясь не повышать голос в шелестении фраз.
Особое внимание привлекала фигура губернатора — грузного старого человека с землистым лицом и седыми бакенбардами, пышно расходящимися по щекам. Его форменный фрак с золотистым шитьём казался неуместно шикарным для этой печальной церемонии. Сейчас он был единственным мужчиной, что стоял подле гроба. Тяжело опираясь на трость с массивным мраморным набалдашником, он смотрел маленькими глазами по сторонам, отвлечённо пытаясь успокоить разбитую от горя хозяйку жилища. Когда же появился я, то губернатор быстро оживился и неожиданно быстро для своей комплекции зашагал в мою сторону, сильно опираясь на свою нелёгкую трость.
