Апрель. Казалось, сама земля, освобожденная от ледяных оков, рвалась наружу, дышала сыростью и гнилой прошлогодней листвой. Но вместо жизни она рождала грязь. Грязь невылазную, липкую, цепкую, как трясина, засасывавшую сапоги, колеса повозок, гусеницы моих уцелевших «Туров». Она была вездесущим проклятием этой кампании, замедляя каждый шаг, каждое движение войск, превращая дороги в бурое месиво, в котором вязли люди, лошади, техника. И все же сквозь эту всепоглощающую хлябь, сквозь усталость, сжигавшую кости, сквозь горечь потерь и тень мятежа Зарубина пробивался острый, холодный стержень решимости. Пришло время. Время не обороняться, не выживать, а наступать.
Савнов рос как на дрожжах. Не столько силой оружия — хотя его ополчение, закаленное уличными боями и подпитанное ненавистью к князьям, уже представляло серьезную силу — сколько силой идеи. Идеи, которая летела по проводам, передавалась шепотом в окопах, в заводских цехах, в избах. Идеи «Собора», «народного выбора», «конца княжеской резне». Его эмиссары, те двое, что томились под неусыпным надзором Зубова в особняке на окраине Екатеринбурга, были лишь видимой частью айсберга. Его голос звучал в эфире, его листовки, как заразу, находили в казармах новобранцев, на станках Уралмаша. Он был тенью, витавшей над нами, обещанием и угрозой одновременно. Я связался с ним, с этим демагогом, впустил его тень в свое шаткое царство, чтобы стравить его с князьями, чтобы выиграть время. И время это, купленное оружием для Тарасова и унизительным приемом его посланцев, наконец, пришло. Пока Волконские и Долгорукие метались между фронтом против Савнова под Москвой и растущим пожаром «Зеленой Армии» Тарасова на юге, их фланг, их тыл на севере — Пермский край, Вятка — висел в воздухе. Оголенный, слабый, защищаемый потрепанными гарнизонами, ополчением из запуганных мужиков да кучкой офицеров-аристократов, все еще верящих в призраки былого величия.
Именно туда, на северо-запад, вдоль старой Пермской дороги и петляющих железнодорожных веток, я и направил острие своего нового кулака. Кулака, который ковался всю зиму и раннюю весну в горниле уральских заводов, в казармах Екатеринбурга, в сибирских гарнизонах. Новые полки. Не ополчение, не сброд в серых шинелях, дрожащий от страха и неумения, а относительно обученные, сколоченные части. «Уральские орлы» — три пехотных полка, набранные из горняков, заводских, крестьян окрестных губерний, прошедшие ад ускоренной муштры под присмотром уцелевших фронтовиков и офицеров, сохранивших рассудок и волю. Их учили не маршировать — учили стрелять, окапываться, бросаться в атаку по свистку, а не по приказу, понимая, что от этого зависит их жалкая жизнь. Учили выживать. Им выдали не ржавые «мосинки», а относительно приличные карабины, снятые с армейских складов или купленные у японцев через старые, полузабытые каналы. У них были пулеметы — не много, но достаточно, чтобы дать плотность огня. И главное — у них был костяк. Остов из уцелевших «Ударников» Гусева, этих стальных демонов екатеринбургского штурма, распределенных по ротам как цемент, скрепляющий сырую массу новобранцев. Их хриплые команды, их ледяная решимость, их презрение к смерти и врагу — вот что превращало эти полки из «мясных» в боеспособные. Пусть не гвардейские, пусть сырые, но способные драться. Возможно, прожди я парочку месяцев, наладь достаточное количество офицеров, то можно было бы добиться того качества армии, с которым я некогда вышел из Томска. Всё же тогда у меня пусть и были роты, а не полки, но они состояли из людей умелых, а теперь приходилось во многом полагаться на новичков.
В поддержку уральским полкам прибыли сибирские стрелки. Ещё две тысячи человек, переброшенные с востока, из-под Томска. Более стойкие, закаленные в мелких стычках с бандами и партизанами, знающие тайгу, привыкшие к долгим переходам и тяготам. Они были моей резервной силой, молотом, готовым обрушиться там, где «орлы» пробьют брешь.
Из брони у меня остались жалкие крохи танкового отряда Сретенского — десятоу «туров», но они были, пусть и побитые. Остальные завязли, вышли из строя и были разобраны на хоть какие-то детали. Им было предано несколько броневиков, собранных на Уралмаше из листов железа и вооружённых пулемётами — уродливые, но грозные в ближнем бою. Эта была «стальная кавалерия» под командой Гусева должна была стать тараном, проламывающим вражескую оборону, расчищающим путь пехоте.
