— Прибалтика. Полыхнуло как порох. Рига в окружении. Каунас. Ревель. Национальные советы объявили полную независимость. Не автономию — независимость! Русские гарнизоны… — Зубов сделал паузу, его горло сжал спазм, — перебиты или разбежались. Литовские, латышские, эстонские стрелки — те самые, что еще вчера воевали в наших частях — теперь формируют свои армии. Вылавливают русских офицеров, чиновников… Говорят о «конце вековой оккупации». Железные дороги перерезаны, порты блокированы. Все, что западнее Пскова… потеряно.
— Польша. Варшава, Лодзь, Люблин… Там не просто восстание. Там — война. Версадский, говорят, уже формирует регулярные части. Наши войска, те, что не успели откатиться на восток, сражаются в окружениях.
Я слушал, ощущая, как холодная пустота разливается внутри. Прибалтика… Польша… Отколовшиеся куски империи. Не просто бунт, не крестьянское восстание — национально-освободительные войны, с четкой целью, с организацией, с ненавистью, выдержанной столетиями. И мы… мы слишком слабы, слишком увязли в собственной кровавой трясине, чтобы что-то противопоставить. Силы, которые могли бы подавить это — если бы они вообще существовали — были перемолоты Волконскими, Долгорукими, Савновым. Теперь эти новые государства станут плацдармами для врагов, который хочет оторвать кусок от издыхающего русского медведя.
— Но это, князь, еще цветочки, — голос Зубова стал ледяным, как сталь на морозе. Он отодвинул листы о Прибалтике и Польше, достал из папки отдельную, аккуратно сложенную радиограмму. Шифр был знакомый, высшей сложности. — Одесса. Вчера.
Я взял бумагу. Читал медленно, впитывая каждое слово, каждую запятую, чувствуя, как новая, еще более чудовищная трещина раскалывает и без того рушащийся мир.
Генерал-лейтенант Арсений Кривошеин. Имя мелькало в сводках еще при Старом Режиме. Командовал дивизией где-то на Юго-Западном фронте. Потом — тишина. Оказалось, не тишина, а выжидание. Он объявился в Одессе не с пустыми руками. С ним — части. Настоящие, кадровые.
— Остатки тех сил, что мы разместили в бывшей Австро-Венгрии? — спросил я.
— Именно. Решили, что есть необходимость решить дела дома. Закаленные, дисциплинированные, с офицерским костяком. Со знаменами. Со своей артиллерией. Со снабжением, которое им, видимо, щедро подкинули или французы, или англичане. Они прошли через Румынию, через Бессарабию… и вошли в Одессу как хозяева, — Зубов хрипло добавил. — Он не просто обещает, князь. Он уже дает. В Одесской области объявлена амнистия всем политическим, отменены сословные привилегии, обещан немедленный раздел помещичьих земель. Разрешил формирование национальных частей — украинских, молдавских, еврейских… даже каких-то кавказских ополчений. И они идут к нему. Толпами. Мужики, рабочие, интеллигенты, офицеры, уставшие от хаоса… Все, кто поверил в его красивые слова о «демократии», «свободе» и «порядке». Он создает не армию — крестовый поход. Поход на Москву.
— Он переманивает наших? — спросил я, и голос мой прозвучал чужим, усталым.
— Пока единицы. Всё же далековато от Перми до Одессы. Но шепоток… уже идет, — признал Зубов. — Особенно среди нерусских частей. Татары, башкиры в наших тыловых гарнизонах… они слышат про «равные права», про «федерацию». Слышат, что Кривошеин разрешает их национальные флаги, их языки в управлении. А что им Петр Щербатов? Призрак Рюрика? Или вы, князь? Регент при призраке? У Савнова хоть «Собор» русский, но тоже не для них… Кривошеин же сулит место под солнцем сейчас.
Я встал, подошел к карте, висевшей на стене. Большая карта Европейской России, испещренная синими, красными, черными и зелеными флажками. Теперь на юге, у самого Черного моря, нужно было ставить новый флажок. Ядовито-желтый. Флажок Кривошеина. Его армия — единственная реальная, организованная сила в этом хаосе. Закаленная в европейских боях, обеспеченная, ведомая амбициозным генералом с четкой, хищной программой. Его поход на Москву — не фантазия. Это реальность ближайших недель. И кто его остановит? Разрозненные, ненавидящие друг друга банды Волконских и Долгоруких? «Народное ополчение» Савнова, больше годное для уличных боев, чем для полевой войны против кадровых частей? Наши измотанные, увязшие в грязи и крови полки? Сомнительно. Очень сомнительно.
Он шел не просто завоевывать Москву. Он шел завоевывать идею. Идею новой, «свободной» России, которая казалась спасением после кошмара гражданской войны. И эта идея была страшнее любой армии. Она могла разложить любое сопротивление изнутри. Солдаты Савнова, слушая про «равные права» и «Учредительное Собрание», могли задуматься: а чем их «Земский Собор» лучше? Наши башкиры могли искренне поверить, что под желтым знаменем Кривошеина их ждет лучшая доля, чем под бело-зелёным знаменем Петра. Даже мои офицеры, уставшие от бесконечной грязи и неясности нашей борьбы, могли увидеть в нем сильного лидера, обещающего порядок и признание Запада.
