— Собирает людей, — ответил контрразведчик. — На казармы его Особого Резервного батальона и на ополченцев из Третьей Сибирской дружины — те, что под командой есаула Бурнакова, его креатуры. Человек двести, не меньше. Настроены… решительно. Лозунги: «Долой предателей ставки!», «За чистую Русь!», «Смерть крамоле!».
Двести. Не армия, но в тесных улицах Екатеринбурга, в условиях всеобщей нервозности и неразберихи — грозная сила. Ударный кулак фанатиков и обманутых. Зарубин не стал бы тянуть. Он действовал как сапер — быстро, грубо, без лишних сантиментов. Его цель была ясна: захватить ставку, арестовать или убить меня, объявить себя спасителем «истинной России» и Петра от «изменника-регента», разорвать все связи с Савновым и бросить все силы на запад, навстречу Волконским и Долгоруким в их «священной» войне против народной крамолы. Наивный, слепой фанатик! Он не видел, что его «чистая Русь» уже тонет в грязи и крови, что без этого рискованного маневра нас просто сомнут.
— Где Петр?
— В резиденции. Под усиленной охраной лейб-гвардии, — ответил Зубов. — Но если Зарубин доберется туда… Его авторитет среди старых офицеров высок. Могут колебаться.
— Не допустить, — резко сказал я. — Твои люди?
— На позициях. Часть — на заводах, часть — следит за настроениями в гарнизоне. Собрать быстро могу человек пятьдесят. Проверенных. Но против двухсот… — Он не договорил, но смысл был ясен. В лобовой схватке — шансов мало.
Мысль работала с лихорадочной скоростью. Прямое столкновение с превосходящими силами мятежников в узких кварталах — самоубийство. Нужен был асимметричный ответ. Нужен был козырь. И он у меня был. Штурмовики Гусева. «Ударники». Горстка выживших ветеранов, закаленных в аду екатеринбургского штурма, преданных лично мне. Они были разбросаны по городу — часть на отдыхе в своих казармах на окраине, часть — в резерве у вокзала. Но они были сталью, в отличие от сырого мяса ополченцев Зарубина. И у них были автоматы.
— Связь! — бросил я Зубову. — Немедленно вызвать Гусева. Код «Стальной Вихрь». Сбор у губернаторского дома. Всем составом. С оружием. Броневики, если есть ходовые. — «Стальной Вихрь» — условный сигнал крайней опасности и немедленного сбора для решительных действий. Гусев, несмотря на потери под Екатеринбургом, сохранил костяк своего батальона — человек семьдесят, но каких! Каждый — боевая единица, каждый знал цену приказу.
Зубов кивнул и бросился к полевому телефону. Его пальцы быстро крутили ручку, голос, сдавленный, но четкий, отдавал приказы по проводам. Я подошел к окну, отдернул тяжелую портьеру. Вечерние сумерки сгущались над городом. Где-то там, в этом мраке и грязи, двигалась к нам смерть в лице бывшего соратника. Глухой рокот моторов, доносящийся с вокзала, казался набатом. Или это кровь стучала в висках?
— Ваше сиятельство! — Зубов оторвался от телефона. — Гусев в пути. Прорвется минут через пятнадцать. Но Зарубин… он ближе.
Из окна уже было видно — по широкой, утопающей в грязи улице Пермской двигалась серая масса. Не стройными колоннами, а плотной, нестройной толпой, но вооруженной. Впереди — фигура на коне. Даже на расстоянии угадывалась плотная, коренастая фигура Зарубина в генеральской шинели, без папахи. Он размахивал шашкой, что-то кричал. Его голос, хриплый и мощный, вырывался из общего гула: «…измену в ставке! Спасти Императора! За мной!» Солдаты и ополченцы, подхваченные его фанатичной энергией, ревели в ответ. Они шли прямо к губернаторскому дому. Их было много. Значительно больше двух сотен. Видимо, по дороге к ним прибивались обманутые, испуганные или просто любители погромов.
Охрана ставки — два десятка человек у ворот и в вестибюле — не была рассчитана на штурм. Они открыли беспорядочную стрельбу, пытаясь задержать наступающую толпу. Пули засвистели, защелкали по стенам дома, выбивая стекла в окнах первого этажа. Несколько мятежников упало, но основная масса, подогреваемая криками Зарубина, лишь ожесточилась. Они открыли ответный огонь. Свинцовый ливень обрушился на караул. Люди падали у ворот, отползали за укрытия. Началась перестрелка, яростная, но безнадежная для защитников. Мятежники начали растекаться по прилегающим переулкам, окружая дом.
Мы ринулись вниз, по мраморной лестнице, в полутьму сырого подвального этажа, где когда-то хранились губернаторские запасы вина. Теперь здесь пахло пылью, сыростью и порохом. Человек пятнадцать охраны, включая Зубова и его людей, заняли позиции у узкой лестницы, ведущей наверх. Пулемет на сошках установили на ящиках с документами. Остальные с винтовками и гранатами залегли за мешками с песком, кое-как наваленными у входа в коридор. Сверху доносился грохот выстрелов, дикий рев толпы, звон разбиваемого стекла, глухие удары прикладов по дверям. Мятежники ворвались в здание.
