Радость глупая и бешеная вспыхивает за грудиной. Никто до него этого тела не касался. Никому ласк своих не дарила! А ведь не связывался он обычно с девственницами – маета одна. Ничего не умеют, лишь трясутся от страха. А здесь распирает от гордости и благодарности, что сберегла себя для него.
- И первым, и последним, сладкая. Запомни.
Нажимает в сокровенном месте так, что она вскрикивает от удовольствия, впиваясь ногтями в широкие плечи. Бесстыдные пальцы оглаживают, трогают, постукивают так невыносимо-сладко, что бедра инстинктивно начинают двигаться им навстречу. А порочные губы продолжают терзать попеременно то ее рот, то грудь. Заставляя стонать, метаться, бормотать что-то невнятное, умоляя не останавливать сладкую пытку.
Когда мужской палец осторожно проникает в нее, Тамирис инстинктивно пытается отодвинуться.
- Тихо, сладкая, не бойся. Подготовить тебя нужно. Чтоб не навредить.
- Разве ты можешь? - удивленно шепчет она.
- Увы – могу. Маленькая ты у меня и узкая. Хочу, чтоб тебе хорошо было. Хорошо же? – пальцы прокручивают между подушечек комочек клитора, срывая с губ гортанное:
- Да-а-а…
- Вот и славно. Покричи для меня, птичка моя!
И она кричит, стонет и мечется не в силах справиться с лавиной ощущений, что обрушили на нее опытные пальцы и губы. Разгоняет он ее удовольствие, из последних сил сдерживаясь. Так отзывчива на ласку, так красива в своем возбуждении с жадно блестящими глазами. А стоны ее хлыстом желание в крови подгоняют, хотя куда уже. Но страх навредить, поранить не дает Велеславу сорваться. Хотя распалил девушку настолько, что сама невольно на пальцы насаживается, скребет беспомощно по плечам, а губы умоляют не останавливаться. Вот-вот до предела дойдет и шагнет за край.
Когда мужчина невольно отстранился и убрал пальцы с ее промежности, она разочарованно захныкала, подалась вперед бедрами.
- Леслав, пожалуйста…
- Ш-ш-ш, сладкая, - князь осторожно опустился на нее, удерживая вес рукой у ее головы, - верь мне. И помоги. Расслабься, - второй рукой направил себя в нее. С глухим стоном проникая в хоть и в подготовленное, но такое невыносимо-узкое лоно. Так это было сладко, на грани боли, что зашипел он сквозь зубы.
- Я…, я не…, - почувствовав незнакомое распирание, она попыталась инстинктивно увернуться.
- Ты – моя, девочка. Прости… - плавным и уверенным движением вошел в нее до конца, заглушая стон боли поцелуем. Сжалась под ним девушка, не понимающе и с обидой смотрели на него распахнувшиеся фиалковые глаза.
- Прости! Прости, родная! Это в первый раз только… Не бывает по-другому… - торопливые извиняющиеся поцелуи нежно, как крылья бабочки, покрывали ее лицо. С удивлением Тами заметила, как бешено бьется жилка на виске у мужчины, как каменно-напряжены мускулы рук и спины. Но он не двигался, терпеливо позволяя ей привыкнуть к новым ощущениям. Лишь глаза смотрели с тревогой и нежностью. - Сейчас пройдет. Ох, лучше б меня ножом резали, чем тебе боль причинить…
И так это было трогательно, что ее боль для мужчины хуже своей собственной. Вдруг защемило где-то в груди и вспыхнуло солнцем ярким, ослепительным. И все стало предельно ясно, без утайки даже от самой себя. Он, только он – и не надо ей другого. Потому и прошептала, в глаза синие глядя:
- Я люблю тебя! – и прижалась изо всех сил, обнимая мускулистую шею.
Вспыхнул в синих глазах огонь яркий, неистовый.
- Девочка моя, ненаглядная…сокровище мое, - и вновь целовать начал ее нежно и упоительно. А она обхватила его бедра ногами, ибо не было больше боли. Странно было, непривычно, но боли не было. Заполненность только, цельность какая-то, что щекотала и будоражила. Понял он намек, осторожно подался назад, внимательно следя за ее лицом. И как бы не было в ней мучительно-сладко – готов был остановиться и прекратить даже, только бы не делать ей снова больно. Но нет, нет боли в фиалковых глазах, удивление только. И румянец возбуждения возвращается на бледные щеки. Новое все для нее, но доверилась ему, всю себя ему доверила. Ох, как же правильно ощущается Тамирис в его руках, вся до последнего изгиба или родинки на плече – для него только!
