На следующее утро Алверик плотно позавтракал, повесил на плечо мешок с провизией и, расплатившись с хозяином, тронулся в путь. Дверь домика, конечно же, выходила на запад, и старик, сердечно прощаясь с гостем у порога и желая ему счастливого пути, так и не решился зайти за угол, чтобы ненароком не увидеть, как будет Алверик удаляться к востоку, как не хотел он накануне говорить об этом путешествии, словно на картушке его компаса было нанесено всего три стороны света.
И не успело яркое осеннее солнце подняться высоко над горизонтом, как Алверик уже покинул знакомые нам поля и, с мешком провизии на плече и волшебным мечом на поясе, углубился в край, откуда отступила Страна Эльфов, и к которому ничто не осмеливалось приблизиться. И цветущие боярышники его воспоминаний, которые он видел здесь раньше, пожухли и облетели, а древние песни и забытые голоса, что витали над обнажившейся землей, звучали не громче самых тихих вздохов, да и раздавались они теперь гораздо реже, словно многие из них умолкли навсегда или же сумели добраться до Страны Эльфов и укрыться в ней.
Алверик шел без отдыха целое утро, шел со рвением, которое овладевает путниками в начале долгого пути, и оно помогало ему не снижать скорости, хотя был он тяжело нагружен провизией и нес с собой толстое одеяло, которое повязал на плечи поверх плаща; и кроме еды Алверик взял в дорогу вязанку хвороста, а в правой руке держал дорожный посох. С мешком на спине, с посохом в руках и мечом у пояса Алверик, конечно же, выглядел немного нелепо, однако — ведомый одной мыслью, одной надеждой, одной пламенной страстью — он не мог не унаследовать хотя бы части той чудаковатости, что присуща всем, кто отваживается на какое-то безумное предприятие.
В полдень Алверик ненадолго присел на камень, чтобы перекусить, и дальше пошел уже медленнее, но даже вечером он не смог отдохнуть как следует, потому что когда темнота пала на каменистую равнину и плотной пеленой залегла вдоль восточного горизонта, он то и дело вскакивал со своего места и проходил еще несколько шагов, чтобы взглянуть, не те ли это густые и плотные сумерки, что волшебной стеной протянулись вдоль края полей, которые мы знаем, отделяя их от Страны Эльфов. Но каждый раз это оказывались все те же знакомые земные сумерки, а потом и звезды высыпали на небосвод, и это были наши привычные звезды, что каждую ночь глядят на Землю с высоты. Только тогда Алверик наконец успокоился и, кое-как пристроившись среди острых, не прикрытых даже мхом камней, поел хлеба с сыром и запил водой; когда же над равниной начал распространяться ночной холод, он сложил из принесенного с собой хвороста небольшой костер и, завернувшись в плащ и одеяло, улегся как можно ближе к нему. И, прежде чем угли погасли и почернели, он уже крепко спал.
Рассвет пришел в пустыню неслышно — без птичьих трелей, без лепета просыпающейся листвы, без шороха травы на ветру; мертвая тишина и лютый холод царили над равниной, и казалось, ничто на этой каменистой пустоши не радуется возвращению дневного света. Глядя на бесформенные груды холодных, тускло освещенных камней, Алверик невольно подумал, что было бы куда лучше, если бы ночной мрак навеки укрыл их остро изломанные грани — особенно теперь, когда Страна Эльфов отступила из этих мест. Казалось, безрадостное уныние расколдованной земли проникло в его душу вместе с пронизывающим холодом утра, однако пламя надежды, еще горевшее в сердце Алверика, не позволило ему долго сидеть возле кучки оставшейся от костра остывшей золы, а погнало его дальше на восток через каменистую пустыню. И снова Алверик шел все утро напролет, но не встретил в пути ни былинки — даже золотые птицы, которых он видел прежде, давно укрылись в пределах зачарованной страны; известные же нам пернатые и прочие дикие существа избегали этих угрюмых пустынных пространств. В этом путешествии он был так же одинок, как человек, который пускается в обратный путь по волнам собственной памяти в надежде еще раз навестить памятные места детства, однако вместо них вдруг оказывается в пустыне, откуда бежало все очарование дорогих воспоминаний. И хотя по сравнению с прошлым днем ноша Алверика несколько уменьшилась, однако шаг его уже не был таким упругим — давала о себе знать вчерашняя усталость. В полдень Алверик отдыхал долго, а потом снова поднялся и пошел дальше, и мириады камней, больших и малых, окружали его со всех сторон, протянувшись однообразной серой равниной до самого иззубренного горизонта, и тщетно ждал наш путник, что вот-вот мелькнут в вышине бледно-голубые пики.
