К тому времени я уже достаточно выучил Исток, чтобы вести короткие, простые беседы с птицами разных видов в этой местности, но никогда прежде птица не делилась со мной таким длинным и сложным повествованием. Саму себя она называла Трибуном, поскольку была знаменита именно этим среди сородичей. Я снабдил запись письменными комментариями о том, как быстро расшифровывать способы самовыражения животных. Несмотря на очевидно беглое владение Трибуна этим языком, мне приходилось часто останавливать ее и просить повторить определенные слова и фразы, которые мне давались не сразу, что она делала с долей раздражения моей медлительностью и непонятливостью.
При первом визите Трибун задержалась ненадолго, поскольку ей нужно было заниматься добыванием пищи для птенцов, ведь ее партнер недавно проиграл битву с краснохвостым сарычом. Мы разобрались только с частью истории, и внезапно она улетела. Наутро она вернулась и продолжила рассказ с того момента, на котором прервалась. В третий, последний, визит мы подобрались к тому, что, как мне кажется, задумывалось как финал истории. Трибун намекнула, что ей есть еще что рассказать, но не вернулась на исследовательскую станцию. Я больше никогда не видел Трибуна и не знаю, что сталось с ней. Я часто вспоминаю ее.
Недели и даже месяцы после ее посещений я занимался переводом своих заметок и записей на человечий язык. Я прекрасно понимаю, что ни один перевод не сможет по-настоящему передать исполнение этой истории, каким его увидел я. На короткое время за те три дня мне открылся взгляд на Вселенную, какой ее видит птица. Я безмерно благодарен за этот опыт.
Мы с коллегами полагаем, что впервые нечеловекоподобное животное подарило исследователю рассказ о той эпохе экологического коллапса, которую птицы зовут Поломанными годами.
В последние бурные десятилетия, предшествовавшие краху человеческой цивилизации, наш собственный вид находился еще на ранних стадиях целостного понимания богатства и сложности животной коммуникации. Систематические попытки наведения мостов между людьми и другой разумной жизнью только начинались, если не считать несколько важных исключений. К примеру, у нас есть данные, что создавалось нечто под названием «Ковчег вечности» в надежде объединить человеческий и животный миры, способствовать их взаимопониманию. По сути, в наших собственных ранних усилиях наладить межвидовой диалог мы во многом полагались на те крупицы знаний, что нам удалось извлечь из того древнего процесса сбора данных. Недавно была выдвинута версия, что Исток изначально был создан людьми-учеными незадолго до Поломанных лет, возможно, как часть эксперимента на обучаемость животных. Этой зарождающейся форме общения, скорее всего, обучили несколько особей из какого-то наиболее способного к языкам вида: попугаев, воронов или сорок. После падения человеческих сообществ, в бесправии и хаосе, которые последовали за этим, Исток, так сказать, вырвался на волю и распространился среди других видов птиц, а потом и прочих зверей. Забавно, если учесть версию, что наши древние человеческие предки сами обрели способность к речи, прислушиваясь и подражая песням и крикам птиц.
Для поредевших популяций животных в Поломанные годы общий язык мог оказаться самой ценной адаптацией, позволившей предотвратить вымирание, как и для нас в доисторическом прошлом. С помощью Истока они могли укреплять групповую сплоченность, передавать сообщения, предупреждать об опасностях, делиться поучительными историями о встречах с общим врагом всех зверей – человеком. Вывод таков: наш вид предстает в образе нелестном, но от него никуда не деться – звери создали общий язык не для того, чтобы говорить с нами, а чтобы выжить в соседстве с нами.
Долгие века разобщенности и изоляции привели к тому, что Исток и его родственные языки стали невероятно сложны для людей – даже теперь, когда мы предпринимаем первые шаги к возобновлению прерванного диалога с остальными формами жизни, что делят с нами нашу драгоценную, но хрупкую планету. Большинство птиц не могут говорить на наших языках, потому что им не хватает необходимого речевого аппарата для тех звуков, которые мы производим. Следует признать, что и человеку непросто подражать трелям, свисту, стрекоту, поворотам головы, хлопанью крыльев, которые стали частью Истока (руки – плохая замена крыльям). Но если мы собираемся действовать сообща с нашими собратьями, чтобы исцелить то, что было так глубоко нарушено, нам придется войти в их мир. Увидеть его, если сумеем, их глазами. Заговорить на Истоке и позволить ему говорить с нами, как это делают они.
Птицы, с которыми я общался, уверены, что их язык и сама Вселенная возникли одновременно, задолго до существования человека. Я не собираюсь оспаривать это утверждение. В конце концов, птица, подарившая мне эту историю, также использовала слово «Исток» в отношении земли, неба, воды и всего, что есть в них. Порой было трудно понять, применяется ли термин к языку или к космосу, а может, к ним обоим разом.
