Я заползла под стол и повернулась спиной к двери, дрожа и борясь с неразумным порывом заткнуть уши и притвориться, что за ней никого нет. Через мгновение снаружи донесся оживленный говор, о чем-то заспорили. Я не могла разобрать всего, однако для кошмарного предчувствия хватило и тех нескольких слов, что удалось расслышать – таких слов, как
– Не стоит оно того, – отрезал он. – Вдруг перекинется на причалы.
Согласное ворчание было подарило мне облегчение, но потом я услышала следующие слова:
– Выставим дозор. Ты и ты, оставайтесь со мной. Схватим ее на другой раз, как выйдет.
Несколько часов я просидела под этим столом спиной к двери, пытаясь придумать, что мне делать. Убегать из города? Идти к Маттеусу за защитой? И то, и другое казалось невыполнимым. Мне бы в любом случае пришлось пробираться мимо часовых, что оставались снаружи. Мужчины на улице временами переговаривались. Едва слышно, слишком тихо, чтобы можно было понять, о чем идет речь.
Потом я наконец выбралась из-под стола, чтобы поискать что-нибудь съедобное и унять приступы голода. На донышке анисового горшка нашлось несколько семян, которыми я и поужинала, рассасывая их по одному и отвлекаясь от дум сладковатым вкусом. Когда наступил вечер, я зажгла лучину, села за стол и стала смотреть, как та горит. Спать не хотелось. Я то и дело выглядывала сквозь ставни на темную улицу, гадая, на месте ли дозорные. Чем позднее становился час, тем упрямее мои мысли возвращались к голосу, говорившему со мной в переулке. В разуме кружили опасения, что это был демон – либо ламия, либо лилит, – которого воззвания ко всем внимающим божествам впустили в мое сердце. Я не засыпала до глубокой ночи.
Когда сквозь щели в ставнях пробрались лучи утреннего солнца, я проснулась, полная уверенности: мне придется покинуть город. Я попыталась набраться смелости открыть ставни и посмотреть, есть ли кто на улице. Потом мне пришло в голову, что, может быть, безопаснее выглянуть в одну из щелей в садовой ограде. Я подошла к задней двери и надолго застыла. Мне было страшно, что кто-нибудь из мужчин мог забраться в сад. Наконец решившись, я вышла в яркий осенний день под бледное солнце, тихо сиявшее над стеной. В крошечную дыру между булыжниками видно было двух часовых, наблюдавших за домом.
Медленно отступив от каменной стены, я убрела к скамейке в саду. И под умиротворяющий плеск волн о причалы снова стала размышлять, как убежать из города. Придется перелезть через садовую стену? Украсть лодку? Отец даже не научил меня грести. Вот бы улететь на спине какого-нибудь чудовища, подобно ведьме, которой меня считают. Но даже окажись это возможным, податься мне было бы некуда.
На закате, когда воздух наполнился запахом костров и праздничным звоном колоколов, я услышала, как кучка детей шагает по улице, смеясь и напевая песню Мартина, и вспомнила, что наступил Мартов день. Нахлынувшие воспоминания о том, как мы пели эту песню с отцом, были слишком болезненными, чтобы предаваться им надолго. Я поговорила с матушкой, лежавшей под землей; поговорила с ее потусторонней богиней, вертя в руках маленькую фигурку. И долго безотчетно потирала черный камень, отчаянно вымаливая подсказку о том, как мне скрыться.
Кажется, было около полуночи – ярко светила луна, всего на пару дней менее, чем полная, – когда амулет под моим большим пальцем нагрелся, а кожа у меня покрылась мурашками. Я приготовилась к обмороку, но вместо этого вновь ощутила тяжелую вероятность, как это было, когда голос заговорил со мной позади скорняжной мастерской. Воздух затрепетал, словно что-то приближалось. Я не представляла, что именно. Душа? Голос? Затем повсюду вокруг меня распустились призрачные завитки.
Я задрожала, глядя, как они поднимаются будто бы дымом над незримым огнем. Клубы делались все гуще, мерцая и кружа, и плавно сливались в фигуру женщины, стоявшей на коленях в грязи.
В фигуру моей матери. Она подвязывала одно из растений с золотыми яблоками в своих счастливых перчатках и ярко-голубом плаще, который я совсем недавно видела в доме на крючке. Я ринулась к ней с криком:
– Матушка!
Она подняла взгляд от грядки, просияла и с радостным лицом раскинула руки. Я порывисто прильнула к ее груди. Ощущение призрачных объятий разлилось в душе бальзамом. Она забормотала мое имя, снова и снова, лицом зарываясь мне в волосы. Когда я вдохнула ее запах, глаза у меня наполнились слезами. Земля и анис. Через мгновение она отстранилась и нахмурилась. Губы у нее зашевелились, и я не без труда разобрала слова. Тихие и приглушенные низким гулом, будто от жужжания пчел.
– Ты поела золотых яблок, – произнесла она.
Я сморгнула слезы и кивнула, потрясенная внезапной мыслью.
– Это ты со мной говорила? – Голос у меня сел от удивления. – Я думала, что демон.
Матушка не обратила внимание на вопрос. Заговорила громче и ниже:
– Тебе нужно оставить город.
