И если я вдруг разговариваю с кем-то далеким, и если, будучи сегодня облаком возможного, завтра ты прольешься на землю дождем реального, никогда не забывай о твоей изначальной божественности в моей мечте. В жизни будь всегда тем, кто может быть грезой отстраненного и никогда приютом для влюбленного. Выполняй свои обязанности обыкновенного бокала. Исполняй свое ремесло бесполезной амфоры. Пусть никто не говорит о тебе то, что душа реки может сказать о берегах, существующих для того, чтобы ее ограничивать. Лучше не бежать в жизни, лучше иссушить грезы.
Пусть твоим гением будет поверхностность, а твоя жизнь — искусством смотреть на нее, быть всегда разным взглядом. Никогда не будь ничем иным.
Сегодня ты — лишь созданное очертание этой книги, воплощенный час, обособленный от других часов. Если бы я был уверен в том, что ты им являешься, я бы выстроил религию из мечты о любви к тебе.
Ты — то, чего всему не хватает. Ты — то, чего не хватает каждой вещи, чтобы мы могли любить ее вечно. Утраченный ключ к дверям Храма, сокрытый путь к Дворцу, далекий Остров, который никогда не виден в тумане…
Всякий раз, когда я наслаждаюсь обществом других людей, я завидую той части этого ощущения, которая досталась им. Мне кажется бесстыдством, что они чувствуют то же, что и я, что они наводняют мою душу своею, чувствуя вместе со мною.
Гордость, которую дарит мне созерцание пейзажей, затруднена тем болезненным обстоятельством, что их уже несомненно созерцал кто-то другой таким же взглядом.
В разные часы, разумеется, и в разные дни. Но обратить на это мое внимание означало бы приласкать и успокоить меня посредством схоластики, которая слишком мелка, чтобы я ее заслуживал. Я знаю, что разница не имеет большого значения, что другие, глядя с тем же настроем, созерцали пейзаж не так же, как я, но схожим образом.
Поэтому я всегда стараюсь изменить то, что вижу, так, чтобы сделать неопровержимо моим — изменить при помощи лжи — прекрасное мгновение и сохранить столь же прекрасными очертания гор; заменить некоторые деревья и цветы другими, такими же, но совершенно иными; увидеть другие цвета, обладающие эффектом, похожим на закат, — и так я создаю благодаря своей утонченности и тем же взглядом, которым я спонтанно вижу, внутренний образ внешнего.
Впрочем, это лишь нижняя ступень замещения видимого. В лучшие мгновения погружения в грезы я придумываю намного больше.
Я заставляю пейзаж оказывать на меня музыкальное воздействие, вызывать во мне зрительные образы — это любопытный и чрезвычайно трудный триумф экстаза, достичь которого так трудно из-за того, что вызывающий ощущения фактор относится к тому же порядку ощущений, как и те, которые он должен вызывать. Моим самым большим триумфом такого рода было, когда в определенный двусмысленный час света, глядя на вокзал Каиш-ду-Содре, я отчетливо увидел китайскую пагоду со странными колокольчиками по краям крыш, похожих на нелепые шляпы — любопытная китайская пагода, нарисованная в пространстве, в пространстве-сатине, не знаю как, в пространстве, которое простирается в омерзительное третье измерение. И этот час для меня действительно пах тканью, стелющейся далеко и завидующей реальности…
Я знаю, что проснулся и что все еще сплю. Мое древнее тело, истерзанное тем, что я живу, говорит мне, что еще очень рано… Я чувствую жар издалека. Я сам себя тягощу, не знаю почему…
В прозрачном оцепенении, отягощенный и бестелесный, я коснею между сном и бодрствованием, в мечтании, которое представляет собой лишь тень грезы. Мое внимание колеблется между двумя мирами и слепо видит глубину моря и глубину неба; и эти глубины проникают друг в друга, смешиваются, и я не знаю, ни где нахожусь, ни о чем мечтаю.
Ветер теней дует пеплом мертвых намерений над тем, чем я стану, проснувшись. С неведомого небосвода льется теплая роса тоски. Неподвижная тревога треплет мне душу изнутри и волнует меня своей неясностью, словно ветер колеблет очертания бокалов.
В мягкой и теплой спальне рассвет снаружи кажется лишь дыханием полумрака. Я весь — спокойное смятение… Зачем должен забрезжить день?.. Мне тяжело знать, что он забрезжит, как если бы от меня требовалось усилие для того, чтобы он появился.
Я успокаиваюсь смятенно и медленно. Цепенею. Плыву в воздухе между бодрствованием и сном, и вот возникает другая разновидность реальности, и вот я посреди нее, не знаю, из каких краев, но не из этих…
Та реальность странного леса возникает, но не гасит эту реальность, реальность теплой спальни. В моем скованном внимании сосуществуют две реальности, словно два перемешивающихся дыма.
Как отчетлив в обеих реальностях этот трепетный прозрачный пейзаж!..
А кто эта женщина, которая вместе со мной облекает своим наблюдением этот чужой лес? Зачем я на мгновение задаюсь этим вопросом?.. Я не умею хотеть это знать…
