Я — дом-вдовец, замкнутый в самом себе, населенный робкими, таящимися привидениями. Я всегда нахожусь в соседней комнате или они находятся в ней, и вокруг меня слышится сильный шелест деревьев. Я блуждаю и встречаю их; встречаю, потому что блуждаю. Мои детские дни, на вас тоже надет передник!

И посреди всего этого я иду по улице, заспанный оттого, что скитался, подобно листку. Любой медленный ветер сметал меня с земли, и я бреду, как конец сумерек, среди событий пейзажа. Веки давят на ноги, которые я волоку. Я хотел бы поспать, потому что я иду. Мой рот закрыт, словно для того, чтобы губы склеились. Я пускаю ко дну мое блуждание.

Да, я не спал, но чувствую себя увереннее именно так, когда я не спал и не сплю. Я действительно нахожусь в этой случайной и символической вечности состояния полудуши, в котором я обманываю сам себя. То один, то другой смотрит на меня так, будто знает меня, но не узнает. Я чувствую, что и я смотрю орбитами глаз, ощущая, как они касаются век, и не хочу знать, что мир существует.

Я хочу спать, очень хочу спать, безумно хочу спать!

175.

Когда родилось поколение, к коему я принадлежу, оно обнаружило мир, не дававший поддержки тем, у кого есть мозг и, в то же время, сердце. Вследствие разрушительной работы предшествовавших поколений мир, в котором мы родились, не мог нам дать безопасности в религиозном отношении, поддержки в нравственном отношении, спокойствия в политическом отношении. Мы родились в полной метафизической тревоге, в полной нравственной тревоге, в полном политическом непокое. Опьяненные внешними формулами, простыми приемами разума и науки, предшествовавшие нам поколения ниспровергли все основы христианской веры, потому что их критика Библии, поднявшись от критики текстов к критике мифов, свела Евангелия и предыдущие религиозные тексты иудеев к непонятному нагромождению мифов, легенд и обыкновенной литературы; а их научная критика постепенно выявила ошибки, дикую простоту примитивной «науки» Евангелий; в то же время, свобода дискуссий, которая поместила в поле общественного обсуждения все метафизические проблемы, захватила вместе с ними и религиозные проблемы там, где они были. Опьяненные неясным понятием, которое они назвали «позитивностью», эти поколения раскритиковали всякую мораль, изучили под лупой все правила жизни, и от этого столкновения учений осталась лишь уверенность в том, что ни одно из них ненадежно, и боль оттого, что этой определенности нет. Такое общество, не дисциплинированное в своих культурных основах, разумеется, не могло не стать жертвой этой недисциплинированности и в политике; именно поэтому мы пробудились в мире, жадном до социальных новшеств, в мире, который с радостью отправлялся завоевывать свободу, не зная, что это такое, и прогресс, так и не определив его.

Но грубый критицизм наших отцов, завещав нам невозможность быть христианином, не завещал удовлетворения тем, что у нас есть эта невозможность; завещав нам неверие в предустановленные нравственные формулы, не завещал безразличия к морали и к правилам человечной жизни; не прояснив политической проблемы, не оставил наш дух безучастным к тому, как эту проблему следует решать. Наши отцы радостно разрушали, потому что жили в эпоху, когда еще оставались отблески былой прочности. То, что они разрушали, придавало силы обществу для того, чтобы они могли разрушать, не чувствуя, как здание покрывается трещинами. Мы унаследовали разрушение и его результаты.

В сегодняшней жизни мир принадлежит лишь глупым, бесчувственным и суетливым людям. Право жить и торжествовать сегодня завоевывается при помощи почти тех же приемов, посредством которых завоевывается место в сумасшедшем доме: благодаря неспособности думать, безнравственности и сверхвозбуждению.

176.

Убежище разума

На полпути между верой и критикой находится убежище разума. Разум — это вера в то, что можно понять без веры; но все же это вера, потому что понимание подразумевает предположение о том, что есть нечто, что можно понять.

177.

Метафизические теории, которые могут нам подарить сиюминутную иллюзию того, что мы объясняли необъяснимое; нравственные теории, которые могут обольстить нас на час убеждением в том, что мы наконец узнали, которая из всех закрытых дверей ведет к добродетели; политические теории, которые убеждают нас на день, что мы решим любую задачу, притом что нет решаемых задач, за исключением математических, — подытожим наше отношение к жизни этим осознанно бесплодным действием, этой озабоченностью, которая, если и не приносит удовольствия, хотя бы не дает нам почувствовать присутствие боли.

Перейти на страницу:

Поиск

Похожие книги