Ничто так отчетливо не определяет расцвет цивилизации в тех, кто живет в ней, как знание о бесплодности любого усилия, которое ничто не отменяет и которому ничто не препятствует, потому что нами управляют непреклонные законы. Возможно, мы — рабы, закованные в кандалы по прихоти богов, которые сильнее, но не лучше нас: они, как и мы, подчинены железной власти абстрактной Судьбы, возвышающейся над справедливостью и добротой и отстраненной от добра и зла.
178.
Мы — смерть. То, что мы считаем жизнью, есть сон реальной жизни, смерть того, чем мы на самом деле являемся. Мертвые рождаются, а не умирают. Для нас миры перевернуты. Когда мы считаем, что живем, мы мертвы; мы живем, когда находимся при смерти.
Между сном и жизнью существует такая же связь, как и между тем, что мы называем жизнью, и тем, что мы называем смертью. Мы спим, и эта жизнь — греза не в метафорическом или поэтическом смысле, а в смысле подлинном.
Все то, что мы считаем высшим в нашей деятельности, все это участвует в смерти, все это является смертью. Что есть идеал, если не признание того, что жизнь не нужна? Что есть искусство, если не отрицание жизни? Статуя — это мертвое тело, изваянное, чтобы запечатлеть смерть в нетленной материи. То же удовольствие, которое так похоже на погружение в жизнь, прежде всего является погружением в нас самих, разрушением отношений между нами и жизнью, суетливой тенью смерти.
Собственно говоря, жить значит умирать, потому что нет ни одного дня в нашей жизни, который бы не делал ее на день короче.
Мы населяем грезы, мы — тени, блуждающие по недосягаемым лесам, в которых деревья — это дома, обычаи, идеи, идеалы и философии.
Никогда не находить Бога, никогда даже не знать, существует ли Бог! Переходить от мира к миру, от воплощения к воплощению, всегда в иллюзии, которая манит, всегда в заблуждении, которое ласкает.
Никакой истины, никакой остановки! Никакого единения с Богом! Никакого полного покоя, всегда лишь его кусочек, всегда стремление к нему!
179.
Детский инстинкт человечества, из-за которого самый горделивый из нас, если он мужчина и не безумен, хочет ‹…› отцовской руки, которая бы его вела, как угодно, лишь бы вела, сквозь тайну и путаницу мира. Каждый из нас — пылинка, которую ветер жизни подхватывает, а затем роняет. Мы должны найти опору, вложить маленькую руку в другую руку; потому что час всегда неясен, небо всегда далеко, а жизнь всегда чужда.
Самый высокий из нас — лишь знаток, стоящий ближе к пустоте и к неопределенности всего.
Возможно, нас ведет иллюзия; однако сознание нас точно не ведет.
180.
Если однажды случится так, что моя жизнь будет надежно обеспечена и я смогу свободно писать и издавать написанное, я знаю, что буду скучать по этой неопределенной жизни, в которой я пишу кое-как и ничего не издаю. Я буду скучать не только потому, что эта заурядная жизнь есть прошлое и у меня ее больше не будет, но и потому, что во всякой жизни есть свое качество и особое удовольствие и, когда переходишь к другой жизни, пусть и лучшей, это особое удовольствие приносит меньше счастья, это особое свойство не так прекрасно, они перестают существовать, и их не хватает.
Если однажды случится так, что я смогу отнести на подходящую голгофу крест моих намерений, я найду голгофу в этой подходящей голгофе и буду скучать по тому времени, когда я был ничтожным, заурядным и несовершенным. Меня так или иначе будет меньше.
Я хочу спать. Сегодня был тяжелый день нелепой работы в почти пустой конторе. Два сотрудника болеют, а остальных нет. Я один, если не считать далекого посыльного. Я ностальгирую по гипотезе о том, что однажды смогу испытывать ностальгию, которая все равно будет нелепой.
Я почти прошу богов, какие бы они ни были, чтобы они спрятали меня тут, словно в ларце, защитив меня и от горечи жизни, и от ее радостей.
181.
В смутных тенях угасающего света до того, как вечер рано перетечет в ночь, я наслаждаюсь беззаботной прогулкой по меняющемуся городу и хожу так, как если бы все было безнадежно. Рассеянная грусть, пребывающая со мной, радует больше мое воображение, чем мои чувства. Слоняюсь и листаю в себе, не читая, книгу, перемеженную быстрыми образами, из которых я вяло составляю мысль, так и не обретающую завершенную форму.
Есть те, кто читает так же быстро, как смотрит и делает выводы, не увидев всего. Так и я извлекаю из книги, которая листается в душе, смутную историю, воспоминания другого бродяги, отрывки описаний сумерек или лунного света среди парковых аллей и различных шелковых фигур, которые всё проходят и проходят.
Я не отличаю тоску от прочего. В то же время, я иду по улице, по вечеру и по воображаемому чтению, и эти пути я действительно прохожу. Я эмигрирую и отдыхаю, как если бы я находился на берегу судна, уже плывущего по открытому морю.
