До того как прекратится лето и наступит осень, в жарком промежутке, когда воздух тяжелеет, а цвета расплываются, вечера обыкновенно облачаются в чувствительный наряд фальшивой славы. Они сравнимы с теми ухищрениями воображения, в которых ностальгия по ничему длится бесконечно, как мачты кораблей, образующие одну вытянутую змею. В такие вечера меня наполняет, словно морской прилив, чувство, которое хуже тоски, но которому не подходит никакое другое название, кроме тоски — чувство опустошения без места, крушения всей души. Я чувствую, что потерял снисходительного Бога, что Сущность всего умерла. И осязаемая вселенная для меня — это труп, который я любил, когда он был жизнью; но все обратилось в ничто в еще горячем свете последних расцвеченных облаков.
Моя тоска приобретает оттенки ужаса; моя скука — это страх. Холоден не мой пот, а мое осознание моего пота. Это не физическое недомогание, разве что недомогание души так велико, что проникает в поры тела и наводняет его.
И так велико отвращение, так властен ужас оттого, что я жив, что я не представляю, что могло бы служить болеутоляющим, противоядием, бальзамом или забвением. Сон ужасает меня так же, как и всё. Смерть ужасает меня так же, как и всё. В равной степени невозможно идти и стоять. Надежда и неверие равны друг другу в холоде и пепле. Я — полка с пустыми флаконами.
И при этом — какая ностальгия по будущему, если я позволяю моим заурядным глазам принять мертвенное приветствие озаренного светом дня, который подходит к концу! Какое великое погребение надежды во все еще позолоченном молчании бездеятельных небес, какая свита из пустоты и небытия тянется по алой лазури, бледнеющей на обширных равнинах белесых просторов!
Не знаю, чего хочу или чего не хочу. Я разучился хотеть, уметь хотеть, уметь испытывать эмоции или мысли, при помощи которых мы обычно понимаем, чего хотим или хотим хотеть. Я не знаю, кто я и что я. Как кто-то, погребенный под обвалившейся стеной, я покоюсь под рухнувшей пустотой всей вселенной. И так я иду, по моему собственному следу, пока не наступит ночь и зарождающаяся во мне нетерпеливость по отношению к себе не принесет, словно легкий ветер, некоторую нежность оттого, что я — иной.
Ах, и высокая полная луна этих приятных ночей, теплых от тревоги и непокоя! Зловещий мир небесной красоты, холодная ирония горячего воздуха, затуманенная черная лазурь лунного света и робкого света звезд.
185.
Интервал
Этот ужасающий час — пусть он сожмется до возможного или вырастет до смертного.
Пусть утро никогда не брезжит, и я, и вся эта спальня, и вся ее внутренняя атмосфера, коей я принадлежу, все одухотворится в Ночи, станет абсолютным в Сумерках, и во мне не останется и тени, которая пятнала бы памятью обо мне что бы то ни было, что не умирает.
186.
Пусть захотят боги, о мое грустное сердце, чтобы у Судьбы был смысл!
Пусть прежде Судьба захочет, чтобы смысл был у богов!
Иногда, просыпаясь в ночи, я чувствую, как невидимые руки ткут мой рок.
Я пожизненно покоюсь. Ничто из меня не прерывает ничего.
187.
Главная трагедия моей жизни — это, как и все трагедии, ирония Судьбы. Я отвергаю реальную жизнь, как приговор; отвергаю мечту, как низменное освобождение. Но я проживаю всю мерзость и всю обыденность реальной жизни; и проживаю всю насыщенность и все постоянство мечты. Я словно раб, который напивается в пятницу — два убожества в одном теле.
Да, я вижу отчетливо, с ясностью, с какой молнии разума выхватывают из черноты нашей жизни ближайшие предметы, которые для нас ее образуют, всю низменность, всю вялость и заброшенность, всю поддельность на этой улице Золотильщиков, в которой для меня заключена вся жизнь, — эта контора людей, мерзкая вплоть до мозга костей, эта помесячно снимаемая комната, где ничто не происходит и лишь живет мертвец, этот магазин на углу, чьего хозяина я знаю так, как человек знает человека, эти посыльные у дверей старой харчевни, эта кропотливая бесполезность всех одинаковых дней, это нескончаемое повторение одних и тех же лиц, словно драма, которая состоит лишь из декораций, а декорации вывернуты наизнанку…
Но еще я вижу, что сбежать от этого означало бы этим овладеть или отвергнуть, а я не владею этим, потому что не превосхожу в рамках реального, и не отвергаю, потому что, сколько бы я ни мечтал, я всегда остаюсь там, где я есть.
А мечта, стыд сбежать перед самим собой, трусость оттого, что моя жизнь — это тот мусор души, который у других есть только во сне, в облике смерти, когда они храпят, в неподвижности, которая уподобляет их высокоразвитым растениям!
Не иметь возможности ни совершить благородный жест, помимо такого, который останется по эту сторону двери, ни испытать бесполезное желание, которое не было бы на самом деле бесполезным!
