Я своего рода игральная карта старинной, неведомой масти, единственная, что сохранилась из утраченной колоды. У меня нет смысла, я не знаю себе цены, мне не с чем себя сравнить, чтобы себя найти, мне нечему служить, чтобы себя познать. И так, в последовательных образах, в которых я себя описываю — не без правды, но с ложью, — я остаюсь больше в образах, чем в себе, говорю с собой столько, что перестаю существовать, пишу душой, словно чернилами, годной лишь для того, чтобы ею писать. Но реакция прекращается, и я снова смиряюсь. Я возвращаюсь к себе, к тому, что я есть, хотя я — никто. И что-то вроде слез без плача пылает в моих застывших глазах, что-то вроде тревоги, которой не было, сильно раздражает иссушенное горло. Но теперь я не знаю, над чем я плакал, если плакал, и над чем я не плакал. Вымысел сопровождает меня, словно моя тень. Чего я хочу, так это спать.
194.
В душе моего сердца — большая усталость. Меня печалит тот, кем я никогда не был, и я не знаю, что за ностальгию мне внушает воспоминание о нем. Я столкнулся с надеждами и определенностями, со всеми закатами.
195.
Есть люди, которые действительно страдают оттого, что в настоящей жизни не смогли жить с мистером Пиквиком и пожать руку мистеру Уордлу. Я один из них. Я проливал настоящие слезы над этим романом потому, что не жил в то время, с теми людьми, с настоящими людьми.
Несчастья в романах всегда хороши, потому что в них не льется подлинная кровь, в романах не гниют мертвецы, а гниение в романах не зловонно.
Когда мистер Пиквик смешон, он не смешон, потому что он смешон в романе. Кто знает, не является ли роман более совершенной реальностью и жизнью, которую Бог создает при помощи нас, и не существуем ли мы — кто знает — лишь для того, чтобы творить?
Цивилизации, судя по всему, существуют лишь затем, чтобы создавать искусство и литературу; слова о них говорят, и слова от них остаются. Почему же эти сверхчеловеческие персонажи не могут быть настоящими? Моему умственному существованию причиняет боль мысль о том, что так может быть…
196.
Больше всего болят те чувства, больше всего печалят те переживания, которые нелепы — тревога, порождаемая чем-то недосягаемым, именно потому, что оно недосягаемо, ностальгия по тому, чего никогда не было, желание того, что могло бы быть, досада оттого, что ты не являешься другим, неудовлетворенность существованием мира. Все эти полутона сознания души создают в нас скорбный пейзаж, вечный закат того, чем мы являемся. Тогда наше ощущение себя становится пустынным полем в сумерках, печальными зарослями тростника у реки, по которой не проплывают лодки, отчетливо чернеющие у отдаленных берегов.
Я не знаю, являются ли эти чувства медленным безумием от безутешности, смутными воспоминаниями о каком-то другом мире, в котором мы побывали — воспоминаниями перекрещивающимися и смешивающимися, как то, что мы видим в мечтах, нелепыми в том образе, который мы видим, но не в своих истоках, если бы они нам были известны. Я не знаю, были ли мы другими существами, чью бóльшую цельность мы сегодня ощущаем в их тени, коей мы являемся в неполном виде — утратив ее прочность и плохо себе ее представляя в двух лишь измерениях тени, в которых мы живем.
Я знаю, что эти мысли о переживании вызывают в душе боль и гнев. Невозможность представить себя чем-то, чему они соответствуют, невозможность найти что-либо, что заменит то, к чему они примыкают в видении, — все это гнетет, словно проклятие, произнесенное неизвестно где, кем и почему.
Но от чувствования всего этого остается, разумеется, неприязнь к жизни и ко всем ее действиям, преждевременная усталость желаний и всех их видов, безымянная неприязнь ко всем чувствам. В эти часы утонченной печали даже во сне становится невозможно быть возлюбленным, героем, счастливцем. Все пусто, даже в мысли о том, что это такое. Все это говорится другим языком, для нас непонятным, звучащим, как простые озвученные слоги, не имеющие смысла. Жизнь пуста, и душа пуста, и мир пуст. Все боги умирают смертью большей, чем смерть. Все еще более пусто, чем пустота. И все есть хаос небытия.
Если я думаю об этом и смотрю, чтобы увидеть, убивает ли реальность жажду, я вижу невыразительные дома, невыразительные лица, невыразительные жесты. Камни, тела, мысли — все это мертво. Все движения — это остановки, прекращение всех этих движений. Ничто ничего мне не говорит. Ничто мне незнакомо, не потому, что кажется мне странным, а потому, что я не знаю, что это. Мир потерялся. И в глубине моей души — единственной реальности этого мгновения — царит насыщенная и незримая боль, грусть, подобная всхлипываниям того, кто рыдает в темной комнате.
197.
