Я ощущаю время с огромной болью. Всякий раз, когда я что-то оставляю, я испытываю чрезмерное потрясение. Бедная съемная комната, в которой я провел несколько месяцев, стол в захолустной гостинице, где я провел шесть дней, даже грустный зал ожидания на железнодорожном вокзале, где я потерял два часа, ожидая поезда, — да, но то хорошее в жизни, что я оставляю и что, как кажется всей чувствительности моих нервов, я никогда больше не увижу, чего у меня никогда больше не будет, по крайней мере, в тот конкретный момент причиняет мне метафизическую боль. В моей душе разверзается пропасть, и холодное дуновение часа Бога касается моего мертвенно-бледного лица.
Время! Прошлое! Там что-то, голос, песнь, случайный аромат поднимает в моей душе занавес моих воспоминаний… То, чем я был и чем никогда больше не буду! То, что у меня было и чего больше не будет! Мертвецы! Мертвецы, любившие меня в моем детстве. Когда я их вспоминаю, у меня леденеет душа и я чувствую себя изгнанным из сердец, одиноким в моей собственной ночи, и оплакиваю, словно нищий, закрытое молчание всех дверей.
198.
Проза отпуска
Маленький пляж, образующий крохотный залив, отрезанный от мира двумя миниатюрными утесами, стал на три дня отпуска моим убежищем от самого себя. К пляжу спускалась грубая лестница, которая начиналась наверху деревянными ступеньками и посередине превращалась в ступени, вырубленные в скале, с проржавевшими железными перилами. И всякий раз, когда я спускался вниз по старой лестнице и особенно по каменным ступеням, я выходил из моего существования и обретал себя.
Оккультисты, или некоторые из них, говорят, что у души бывают возвышенные мгновения, когда она вспоминает благодаря переживанию или части памяти некий миг, или черту, или тень своего предшествующего воплощения. И тогда, поскольку она возвращается во время более близкое, чем ее настоящее, к истокам и к началу вещей, она в некоторой степени переживает детство и испытывает освобождение.
Можно было бы сказать, что, спускаясь по этой лестнице, которую ныне мало используют, и медленно вступая на маленький, всегда безлюдный пляж, я применял волшебный прием, чтобы оказаться ближе к той возможной монаде, коей я являюсь. Некоторые стороны и черты моей повседневной жизни — представленные в моем существе желаниями, отвращением, заботами — исчезали из меня, словно скрываясь от ночного патруля, и погружались в тень настолько, что больше не ощущались, и я достигал состояния внутренней отстраненности, в котором мне становилось трудно вспоминать о вчерашнем дне или считать моим то существо, что во мне живо всякий день. Мои всегдашние переживания, мои равномерно неравномерные привычки, мои разговоры с другими, мое приспособление к социальному устройству мира — все это мне казалось чем-то прочитанным в другом месте, бездеятельными страницами напечатанной биографии, деталями какого угодно романа в тех проходных главах, которые мы читаем, думая о чем-то другом, и в которых нить повествования истончается настолько, что начинает виться по земле.
Тогда на пляже, где шумели лишь волны или ветер, который гудел в вышине, как большой несуществующий самолет, я предавался новой разновидности грез — это было нечто бесформенное и мягкое, чудесное, производившее глубокое впечатление, без образов, без переживаний, чистое, словно небо и вода, и звучавшее, как раковины, выпутывавшиеся из моря, которое поднималось из глубины настоящей истины; нечто, что трепетало вдали искривленной синевой, при приближении переливалось прозрачными грязно-зелеными тонами и скрежетало, разламываясь, тысячью рук, увядших и выброшенных на темноватый песок и на уже непенистую пену, забирало с собой весь прибой, возвращение к исходной свободе, божественную ностальгию, воспоминания вроде этого бесформенного воспоминания о некоем прежнем состоянии, которое не причиняло мне боли, или воспоминания, счастливого потому, что оно было хорошим или по иной причине; ностальгирующее тело с душой, сотканной из пены, отдохновение, смерть, все или ничто, окружающее, словно широкое море, остров потерпевших кораблекрушение, коим является жизнь.
И я спал без сна, оторванный от того, что чувствовал, и был сумерками самого себя, звуком воды между деревьями, покоем великих рек, свежестью грустных вечеров, медленным дыханием белой груди, охваченной детским сном созерцания.
199.
