Три дня подряд жары без духоты, скрытой бури в спокойном недомогании всего принесли легкую, свежую и приятную теплоту на блестящую поверхность вещей, чтобы буря утекла в другое место. Так иногда в этом течении жизни душа, страдавшая от тяготившей ее жизни, вдруг испытывает облегчение, хотя в ней не произошло ничего, что могло бы это объяснить.
Я понимаю, что мы — климаты, над которыми парят угрозы бури, осуществившиеся в другом месте.
Пустая безбрежность вещей, великое забвение, что есть на небе и на земле…
193.
Я присутствовал инкогнито при постепенном крахе моей жизни, при медленном крушении всего того, чем хотел быть. С той истиной, смерть которой можно распознать и без цветов, я могу сказать, что из того, чего я желал или к чему, пусть даже на мгновение, обращал мечту, нет ничего, что не рассыпалось бы у меня под окнами, как слежавшаяся пыль, что упала из горшка с верхнего этажа. Кажется даже, что Судьба всегда стремилась заставить меня сначала полюбить или захотеть того, что она сама предрешила, чтобы на следующий день я увидел, что у меня этого нет и не будет.
Будучи ироническим наблюдателем самого себя, я, тем не менее, не отчаивался присутствовать при жизни. И, поскольку сегодня я заранее знаю, что всякая смутная надежда окажется обманутой, я испытываю особое удовольствие от смакования разочарования вместе с надеждой, как горького со сладким, которое делает сладкое сладким против горького. Я — печальный стратег, который, проиграв все битвы, накануне каждой новой битвы чертит на листе своих планов, наслаждаясь своей схемой, детали своего неизбежного отступления. Меня преследовал, словно зловредное существо, рок, заставлявший меня желать того, чего я не смогу иметь, зная об этом.
Если вдруг я вижу на улице молодое лицо девушки и, пусть и с безразличием, на мгновение представляю, что оно стало моим, в десяти шагах от моей грезы эта девушка обязательно встречает человека, в котором я узнаю ее мужа или возлюбленного. Романтик сделал бы из этого трагедию; посторонний воспринял бы это как комедию; но я смешиваю то и другое, потому что я романтик в себе и посторонний для себя, и переворачиваю страницу для новой иронии.
Одни говорят, что без надежды невозможно жить, другие — что надежда никчемна. Для меня, который сегодня не надеется и не отчаивается, надежда — это простая внешняя рамка, которая включает меня и на которую я смотрю как на спектакль без завязки, созданный лишь затем, чтобы развлекать глаза — танец без связи, шелест листьев на ветру, облака, меняющие оттенок под солнечным светом, старые улицы, случайно пролегающие через непривычные места.
В значительной степени я — проза, которую я пишу. Я развертываюсь в периодах и абзацах, превращаюсь в знаки препинания и в последовательном распределении изображений одеваюсь, как дети, в костюм короля из газетной бумаги или, задавая ритм при помощи ряда слов, венчаю себя, как безумцы, высохшими цветами, которые все еще свежи в моих мечтах. И я прежде всего спокоен, как кукла из опилок, которая, осознавая себя, время от времени встряхивает головой, чтобы бубенчик на вершине островерхой шапки (составной части этой головы) пробренчал что-то, жизнь с нотками смерти, первое предупреждение Судьбы.
При этом сколько раз, посреди этой умиротворенной неудовлетворенности, в моих осознанных переживаниях постепенно поднимается ощущение пустоты и тоски от такого рода мыслей! Сколько раз я чувствую себя тем, кто слышит в прекращающихся и возобновляющихся звуках, как говорит глубинная горечь этой жизни, чуждой жизни человеческой — жизни, в которой нет ничего, кроме ее осознания! Сколько раз, пробуждаясь от себя, из ссылки, коей я являюсь, я вижу, насколько было бы лучше быть никем из всех, счастливцем, у которого хотя бы есть настоящая горечь, который испытывает усталость, а не отвращение, который страдает, а не предполагает, что страдает, который действительно убивает себя, а не умирает!
Я стал книжным персонажем, читаемой жизнью. То, что я чувствую (без моей воли), я чувствую для того, чтобы написать то, что почувствовал. То, о чем я думаю, затем облекается в слова, смешиваясь с рассыпающимися образами, раскрываясь в ритмах, которые суть что угодно другое. Постоянно перебирая себя, я себя разрушил. Постоянно думая о себе, я стал своими мыслями, но не собой. Я пробурил себя и уронил бур; я живу и думаю, глубок ли я, или нет, и у меня нет другого бура, кроме взгляда, который ясно показывает мне на черном фоне высокого колодца мое собственное лицо, которое созерцает меня, созерцающего его.
