Неизвестно даже, из-за нас ли завершается бесполезной печалью та часть дня, что подходит к концу, или то, чем мы являемся, есть сумеречный обман и лишь звенящая тишина без диких уток опускается на озера, где тростник поднимает свою распадающуюся шероховатость. Ничего неизвестно, не остается даже памяти о детских историях, подобных водорослям, запоздалой ласки на будущих небесах, легкого ветра, неопределенность которого медленно раскрывается в звездах. Огонек лампады робко трепещет в храме, куда никто не заходит, бездвижно стоят под солнцем пруды в опустелых садах, не читается имя, некогда вырезанное на стволе, а привилегии неизвестных унеслись, как плохо порванная бумага, по улицам, где гулял ветер, застревая в случайных препятствиях. Другие высунутся из того же окна, что и прочие; спят те, кто забыл о недоброй тени, тоскуя по солнцу, которого у них не было; и я сам, дерзающий в бездействии, окажусь без сожалений среди топкого тростника, запачканный тиной ближайшей реки и вялой усталостью, под величественной осенью вечера, в недосягаемых краях. И сквозь все, словно свист обнаженной тревоги, я буду чувствовать мою душу позади фантазий — глубокое и чистое вытье, бесполезное во мраке мира.
204.
Облака… Сегодня я осознаю небо, но бывают дни, когда я на него не смотрю, но чувствую, живя в городе, а не на природе, которая его включает. Облака… Сегодня они — главная реальность и беспокоят меня так, как если бы в моей судьбе заволакивание неба было одной из великих опасностей. Облака… Они проплывают от отмели до Замка, с Запада на Восток, оголенной и рассеянной толпой, иногда белой, если они ползут, разорванные, в авангарде неизвестно чего; получерной толпой плывут другие, более медленные, если их не спешит смести слышимый ветер; черные с грязно-белым отливом, если, словно желая остаться, они омрачают, больше своим приходом, чем своей тенью, улицы, которые прокладывают ложное пространство между сомкнутыми линиями домов.
Облака… Я существую, не зная того, и умру, того не желая. Я — промежуток между тем, что я есть, и тем, чем я не являюсь, между тем, что мечта и жизнь сделали из меня, абстрактная и телесная средняя величина между вещами, которые суть ничто, как и я. Облака… Какой непокой, если я чувствую, какой дискомфорт, если думаю, какая бесполезность, если желаю! Облака… Они плывут постоянно, одни — очень большие и, поскольку из-за домов не видно, меньше ли они, чем кажется, представляется, будто они займут все небо; другие — неопределенного размера, это могут быть два сросшихся облака или одно, которое разделится на два, лишенные смысла в воздушной высоте на фоне утомленного неба; третьи — маленькие, словно игрушки кого-то могущественного, неравномерные шары в нелепой игре, только на одной стороне, обособленные и холодные.
Облака… Я вопрошаю и не ведаю себя. Я не сделал ничего полезного и не сделаю ничего, что можно оправдать. Ту часть жизни, что я не потерял в сбивчивых толкованиях небытия, я истратил, сочиняя стихи в прозе о непередаваемых ощущениях, из которых я создаю свою неведомую вселенную. Я надоел себе и объективно, и субъективно. Мне все, совершенно все надоело. Облака… Они и есть все, беспорядок в высоте, единственные реальные вещи сегодня между никчемной землей и несуществующим небом; неописуемые лоскуты тоски, в которые я их облекаю; туман, сгустившийся в угрозы отсутствующего цвета; грязные клочья ваты из больницы без стен. Облака… Они, обезображенные, как я, проплывают между небом и землей под воздействием невидимого импульса, грохоча или не грохоча, радостно-белые или мрачно-черные, мимолетный вымысел заблуждения, далекие от шума земли и лишенные тишины неба. Облака… Они продолжают плыть и плыть и будут плыть и дальше в непоследовательном накручивании блеклых мотков, в широком просторе истерзанного ложного неба.
205.
Текучий отход дня завершается полинявшим багрянцем. Никто мне не скажет, кто я, и не будет знать, кем я был. Я спустился с неведомой горы в неизвестную долину, и тягучим вечером мои шаги были следами, остававшимися на лесных полянах. Все, кого я любил, забыли меня в тени. Никто не знал о последнем корабле. На почте не было известия о письме, которое никто не должен был написать.
Однако все было ложно. Они не рассказывали историй, которые рассказали другие, и доподлинно неизвестно, кто некогда уехал с ложной надеждой сесть на корабль, сын будущей мглы и нерешительности отправления. Среди тех, кто задерживается, у меня есть имя, и имя это — тень, как и все прочее.
206.
Лес
Но, увы, даже спальня не была истинной — это была старая спальня моего утраченного детства! Словно туман, она удалилась, материально прошла сквозь белые стены моей настоящей комнаты, которая выплыла из тени отчетливой и уменьшившейся, как жизнь и день, как проезд извозчика и неясный щелчок кнута, которые пробуждают мускулы лежащего тела сонного животного.
207.
