Иметь свое мнение значит продаться самому себе. Не иметь мнения значит существовать. Иметь все мнения значит быть поэтом.
213.
У меня все испаряется. Вся моя жизнь, мои воспоминания, мое воображение и то, что оно содержит, моя личность — все испаряется. Я постоянно чувствую, что был другим, чувствовал по-другому, думал иначе. То, при чем я присутствую, это спектакль с другими декорациями. И то, при чем я присутствую, есть я.
Иногда я обнаруживаю в заурядном беспорядке моих литературных ящиков листы бумаги, исписанные десять, пятнадцать лет назад, может быть, еще раньше. И многие из них кажутся мне чужими: я не узнаю в них себя. Был тот, кто их написал, и это был я. Я их прочувствовал, но это было словно в другой жизни, от которой я теперь пробудился, словно от чужого сна.
Я часто нахожу вещи, написанные мной, когда я был еще очень молод — отрывки, написанные в семнадцать или в двадцать лет. И в некоторых из них есть такая сила выражения, которую я за собой не помню в том возрасте. Есть в некоторых фразах, в различных периодах вещей, написанных в двух шагах от моего отрочества, что-то такое, что будто бы было написано мною таким, какой я есть сейчас, воспитанный годами и событиями. Я признаю, что нынче я такой же, каким был тогда. И, почувствовав, что сегодня я ушел далеко вперед, по сравнению с тем, каким был, я спрашиваю, где весь этот прогресс, если тогда я был таким же, какой я сегодня.
В этом есть тайна, которая лишает меня смелости и подавляет меня.
Несколько дней назад я испытал сильнейшее впечатление от короткой записи из моего прошлого. Я прекрасно помню, что мои сомнения, по крайней мере относительные, касательно языка возникли всего несколько лет назад. В одном из ящиков я обнаружил мою намного более давнюю запись, в которой подчеркивались эти сомнения. Я положительно не понял себя в прошлом. Как я дорос до того, чем я уже был? Как я познал в себе сегодня то, чего не знал вчера? И все это путает меня в лабиринте, в котором я сам с собой теряю себя.
Я предаюсь фантазиям, и при этом я уверен, что то, что я пишу, я уже написал. Я помню. И спрашиваю того, кто якобы есть во мне, нет ли в платонизме ощущений другого, более наклонного анамнеза, другого воспоминания о предшествующей жизни, которое являлось бы лишь воспоминанием об этой жизни…
Боже мой, боже мой, при ком я присутствую? Сколько меня есть? Кто я? Что это за промежуток, что есть между мною и мною?
214.
В другой раз я нашел мой отрывок, написанный по-французски еще пятнадцать лет назад. Я никогда не бывал во Франции, никогда не спорил с французами и, вследствие этого, никогда не упражнялся в этом языке, чтобы мочь от него отвыкнуть. Сегодня я читаю по-французски столько же, сколько и всегда. Я стал старше, опытнее в размышлениях: я должен был бы добиться прогресса. А этот отрывок из моего далекого прошлого показывает такую уверенность в использовании французского, которой ныне я не располагаю; он написан в плавном стиле, которого сегодня у меня не могло бы быть в этом языке; есть целые отрывки, полные фразы, формы и способы выражения, подчеркивающие владение этим языком, которого я лишился, даже не помня, что когда-то оно у меня было. Чем это объяснить? Кого я заменил в самом себе?
Я хорошо знаю, что легко сформулировать теорию плавности вещей и душ, понять, что мы — внутреннее течение жизни, представить, что то, чем мы являемся, есть большая величина, которую мы проводим через себя, что мы были многими… Но здесь есть и кое-что другое, что не является простым течением личности в собственных берегах: есть абсолютно иное, чужое существо, которое было мною. Потеряй я с возрастом воображение, эмоции, определенный вид мышления, определенный вид чувства — все это хотя и тяготило бы меня, но не изумило бы. Но чему я являюсь свидетелем, когда я читаю себя, словно чужого человека? На каком берегу я нахожусь, если вижу себя на дне?
В другие разы, находя какие-то отрывки, я не помню, что писал их — этого мало, чтобы изумить, — но не помню даже, что я мог их написать — и это вселяет в меня страх. Некоторые фразы — плод другого образа мыслей. Я как будто нахожу старинный портрет, без сомнения мой: я на нем другого роста, с неизвестными чертами — но это, безусловно, я, пугающе я.
215.
Я придерживаюсь самых противоположных мнений, самых различных верований. Дело в том, что я никогда не думаю, не говорю, не действую… За меня всегда думает, говорит, действует какая-нибудь моя мечта, в которой я в данный момент воплощаюсь. Я собираюсь говорить и говорю я-другой. От себя я ощущаю лишь огромную неспособность, безмерную пустоту, неосведомленность перед лицом всего того, что является жизнью. Мне неведомы жесты ни одного реального действия ‹…›
Я так и не научился существовать.
Я получаю все, чего желаю, главное, чтобы это все было во мне.
Я хочу, чтобы прочтение этой книги оставило у вас впечатление тоски, переливающейся в сладострастный кошмар.
То, что прежде было нравственным, сегодня для нас стало эстетическим… То, что было общественным, сегодня стало личным…
