Сколько всего того, что мы считаем точным или справедливым, является лишь остатками наших грез, лунатическим блужданием нашего непонимания! Быть может, кто-то знает, что точно или справедливо? Сколько всего того, что мы считаем красивым, является всего лишь модой, вымыслом этого места и часа? Для скольких вещей, что мы считаем своими, мы являемся идеальными зеркалами или прозрачными оболочками, далекими по крови от расы их природы!
Чем больше я размышляю над нашей способностью себя обманывать, тем больше высыпается из моих усталых пальцев тонкий песок развеянных истин. И в те мгновения, когда размышление становится чувством, затуманивая мой разум, весь мир передо мной предстает мглою, сотканной из тени, сумерками из углов и граней, вымышленной интерлюдией, откладыванием зари. Все во мне преобразуется в полную мертвечину самого себя, в оцепенелость деталей. И те же чувства, при помощи которых я переношу размышление, чтобы забыть о нем, являются разновидностью сна, чем-то далеким и последовательным, промежутком, разницей, случайностью теней и путаницы.
В такие мгновения, когда я мог бы понять аскетов и отшельников, если бы во мне была сила, чтобы понять тех, кто упорствует в каком-то усилии, стремясь достичь абсолютной цели, или в каком-то убеждении, способном произвести усилие, я бы создавал, если бы мог, целую эстетику безутешности, сокровенную ритмику колыбельной, процеженную ласками ночи у далеких чужих очагов.
Сегодня на улице я встретил по отдельности двух моих друзей, которые порвали друг с другом. Каждый рассказал мне историю того, почему они рассорились. Каждый сказал мне правду. Каждый рассказал мне свои причины. Оба были правы. Оба были совершенно правы. Дело было не в том, что один видел одно, а другой — другое, и не в том, что один видел одну сторону вещей, а другой — другую. Нет: каждый видел вещи ровно так, как они произошли, каждый рассматривал их под таким же углом, что и другой, но каждый видел разное, и потому каждый был прав.
Меня смутило это двойственное существование правды.
208.
Подобно тому, как у всех нас, знаем мы это или нет, есть метафизика, так же у всех нас, хотим мы этого или нет, есть мораль. У меня мораль очень простая — никому не делать ни зла, ни добра. Не делать никому зла, потому что я не только признаю за другими то же право, которое, по моему суждению, принадлежит и мне и заключается в том, чтобы они мне не докучали, но и полагаю, что в качестве зла, которое должно быть в мире, хватает и природных напастей. В этом мире мы все живем на борту корабля, вышедшего из порта, который нам неизвестен, в порт, который нам неведом; в этом путешествии мы должны быть обходительны друг с другом. Не делать добра, потому что я не знаю, что есть добро, и не знаю, делаю ли я его, когда думаю, что делаю. Знаю ли я, какое зло приношу, подавая милостыню? Знаю ли я, какое зло приношу, если обучаю или наставляю? В случае сомнения я воздерживаюсь. Кроме того, я полагаю, что содействовать или просвещать, в определенном смысле, значит творить зло, поскольку это вмешательство в чужую жизнь. Доброта — это прихоть темперамента; у нас нет права превращать других в жертв наших прихотей, пусть даже речь идет о прихотях человечности или ласки. Благодеяния — это нечто, что причиняется; поэтому я испытываю к ним холодное отвращение.
Если я не творю добро из нравственности, я не требую, чтобы его делали мне. Если я заболеваю, больше всего меня тяготит то, что я заставляю кого-то заботиться обо мне — мне самому было бы противно заботиться о другом. Я никогда не навещал заболевших друзей. Всякий раз, когда я заболевал и меня навещали, каждое посещение я воспринимал как неудобство, оскорбление, неоправданное вторжение в мое личное пространство. Я не люблю, когда мне что-то дают; тем самым меня словно заставляют тоже давать — тому же человеку или другому, кому бы то ни было.
Я очень компанейский человек в глубоко отрицательной форме. Я — воплощение безобидности. Но и не более того — я не хочу быть чем-то большим, я не могу быть чем-то большим. Ко всему сущему я испытываю зрительную нежность, ласку разума — но ничего в сердце. Я ничему не верю, ни на что не надеюсь, не занимаюсь никакой благотворительностью. Мне до тошноты и исступления противны все искренние люди со всей их искренностью и все мистики со всем их мистицизмом или, если точнее выразиться, искренность всех искренних людей и мистицизм всех мистиков. Эту тошноту я ощущаю почти физически, когда этот мистицизм активен, когда они пытаются убедить чужой разум или сподвигнуть чужую волю, найти истину или преобразовать мир.
