Я считаю себя счастливцем, потому что у меня уже нет родственников. Благодаря этому я не считаю себя обязанным кого-либо любить — меня это неизбежно тяготило бы. Тоску по чему бы то ни было я испытываю только в литературном смысле. Я вспоминаю свое детство со слезами, но слезы эти — ритмические, в них уже готовится проза. Я вспоминаю его как нечто внешнее и посредством внешних вещей; я вспоминаю только внешние вещи. В детстве меня умиляет не тот покой, который я ощущал провинциальными вечерами, а приготовление стола к чаепитию, очертания мебели вокруг дома, лица и физические жесты людей. Я тоскую по картинам. Поэтому мое детство умиляет меня так же, как детство кого-то другого: оба они в прошлом — а что есть прошлое, я не знаю — представляют собой чисто зрительные явления, которые я воспринимаю с литературным вниманием. Да, я умиляюсь, но не потому, что помню, а потому, что вижу.
Я никогда никого не любил. Больше всего я любил мои ощущения — состояния осознанного зрения, впечатления внимательного слуха, ароматы, посредством которых со мной общается смиренность внешнего мира, рассказывая мне что-то о прошлом (так просто вспоминать посредством запахов) — то есть то, что дает мне больше реальности, больше эмоций, чем обыкновенный хлеб, что печется в глубине булочной, как в тот далекий вечер, когда вернулся из изгнания мой дядя, так меня любивший и вызывавший во мне нежность облегчения, сам не знаю отчего.
Такова моя мораль, моя метафизика или сам я: вечный путник — даже в моей собственной душе — я ничему не принадлежу, ничего не желаю, ничем не являюсь — абстрактное средоточие безличных ощущений, упавшее чувствующее зеркало, обращенное к разнообразию мира. При этом я не знаю, счастлив ли я или нет; да мне это и неважно.
209.
Сотрудничать, связывать себя, действовать вместе с другими — это метафизически слабый импульс. Душа, данная индивиду, не должна быть подчинена его отношениям с другими. Божественный факт существования не должен ставиться в зависимость от дьявольского факта сосуществования.
Действуя вместе с другими, я теряю, по меньшей мере, одно — самостоятельное действие.
Когда я вступаю во взаимодействие, я себя ограничиваю, хотя кажется, что я расширяюсь. Жить вместе значит умирать. Для меня реально лишь мое самосознание; другие люди суть неясные явления в этом сознании, и вверять ему поистине подлинную реальность было бы проявлением слабости.
Ребенок, который непременно хочет вести себя как ему вздумается, находится ближе к Богу, потому что хочет существовать.
Наша взрослая жизнь сводится к тому, чтобы раздавать милостыню другим. Все мы живем за счет чужой милостыни. Мы растрачиваем нашу личность в оргиях сосуществования.
Каждое сказанное слово нас выдает. Единственное терпимое общение — это написанное слово, потому что это не камень, брошенный с моста в души, а луч света между звездами.
Объяснять означает не верить. Вся философия — это дипломатия под видом вечности ‹…›, как дипломатия, нечто ложное по сути своей, что существует не как вещь, а целиком и полностью ради некоей цели.
Единственная благородная доля для писателя, который издает свои произведения, заключается в том, чтобы не обладать той славой, которую он заслуживает. Но настоящая благородная доля выпадает тому писателю, который ничего не издает. Я не говорю о том, кто не пишет, потому что тогда он не писатель. Я говорю о том, кто по природе своей пишет и по своему духовному складу не предлагает то, что пишет.
Писать значит придавать грезам объективность, создавать внешний мир как очевидную награду (?) для нашего нрава созидателей. Издавать значит дарить этот внешний мир другим; но зачем, если общий для нас и для них внешний мир — это настоящий «внешний мир», материальный, зримый и осязаемый мир? Что имеют общего другие с вселенной, существующей во мне?
210.
Эстетика уныния
Издавать написанное значит обобществлять самого себя. Какая отвратительная необходимость! Но при этом далекая от действия — издатель зарабатывает, типограф производит. Заслуга непоследовательности, по крайней мере.
Одна из главных забот человека, достигшего разумного возраста, состоит в том, чтобы изваять себя, действующего и мыслящего, по образу и подобию своего идеала. Поскольку ни один идеал не воплощает так, как бездействие, всю логику нашей духовной аристократии на фоне современного шума и внешнего лоска, Бездеятельность, Праздность должна быть нашим идеалом. Несерьезно? Возможно. Но это будет казаться злом лишь тем, кого привлекает несерьезность.
211.
Энтузиазм — это хамство.
Выражение энтузиазма — это, прежде всего, нарушение прав нашей неискренности.
Мы никогда не знаем, когда мы искренни. Возможно, никогда. И даже если сегодня мы искренни, завтра мы можем быть искренни совсем по противоположному поводу.
Что до меня, то у меня не было убеждений. У меня всегда были впечатления. Я никогда не смог бы ненавидеть землю, где бы я увидел возмутительный закат.
Выражать впечатления скорее значит убеждать себя в том, что они у нас есть, чем иметь их.
212.
