Зачем глядеть в сумерки, если во мне тысячи различных сумерек — некоторые из них таковыми не являются, — и если вместо того, чтобы высматривать их в себе, я внутри ими и являюсь?
216.
Закат разбрызган по обособленным облакам, которые расползлись по всему небу. Отблески всех цветов, мягкие отблески наполняют разнообразие высокого воздуха, отсутствующе плывут в просторной печали вышины. На вершинах вознесенных крыш — полуцвет, полутени, последние медленные лучи уходящего солнца обретают формы цвета, не принадлежащие ни им, ни тому, что они озаряют. Великий покой царит над шумным уровнем города, который тоже постепенно успокаивается. Все дышит за пределами цвета и звука, глубоким и немым дыханием.
На расцвеченных домах, которые солнце не видит, цвета начинают отливать их серыми оттенками. От разнообразия этих цветов веет холодом. Легкое беспокойство спит в ложных низинах улиц. Спит и лежит спокойно. И мало-помалу, в самых низких из высоких облаков появляются отблески тени; лишь в том маленьком облаке, что парит надо всем, словно белый орел, солнце сохраняет издалека свое смеющееся золото.
Все, чего я искал в жизни, я сам перестал искать. Я подобен человеку, который рассеянно ищет то, что забыл, пока спал среди поисков. Становится реальнее, чем отсутствующая искомая вещь, реальное движение зримых ищущих рук, которые переворачивают, переставляют, перекладывают и — существуют, белые и длинные, ровно с пятью пальцами на каждой из них.
Все, что было у меня, подобно этому высокому, по-разному одинаковому небу, лохмотьям небытия, озаренным далеким светом, обрывкам ложной жизни, которую смерть золотит издалека своей грустной улыбкой полной истины. Все, что у меня было, действительно было неумением искать, феодальным сеньором вечерних болот, пустынным властителем города пустых курганов.
Все, чем я являюсь, или чем я был, или чем я думаю, что являюсь или был, все это вдруг лишается — в этих моих мыслях и во внезапном исчезновении света из высокого облака — тайны, истины, удачи, быть может, которые могли бы быть в чем-то, что жизнь таит. Это все, словно недостающее солнце, и есть то, что у меня остается, и на высоких крышах свет по-иному дает соскальзывать своим падающим рукам, и на обозрение выступает, в единстве крыш, сокровенная тень всего.
Словно неясная трепещущая капля, вдали загорается первая звезда.
217.
Все движения чувствительности, какими бы они ни были приятными, суть всегда прерывания какого-то состояния, которое неизвестно в чем заключается и которое представляет собой внутреннюю жизнь этой самой чувствительности. От себя нас отвлекают не только большие заботы, но даже мелкие раздражения нарушают покой, к которому все мы, сами того не зная, стремимся.
Мы живем почти всегда снаружи себя, и сама жизнь — это постоянное рассеяние. Однако мы тяготеем к самим себе, как к центру, вокруг которого мы совершаем, словно планеты, нелепые и далекие эллиптические движения.
218.
Я старее Времени и Пространства, потому что обладаю сознанием. Вещи проистекают из меня; вся Природа есть первенец моего ощущения.
Я ищу — и не нахожу. Хочу — и не могу.
Без меня солнце рождается и гаснет; без меня льется дождь и стонет ветер. От меня не зависят времена года, течение месяцев, протекание часов.
Я — господин мира в самом себе, как и земель, которые не могу унести с собой ‹…›
219.
Моя душа, это деятельное средоточие ощущений, иногда сознательно гуляет со мной по ночным улицам города в тоскливые часы, когда я чувствую себя грезой среди грез другого рода, при свете ‹…› газовых фонарей, среди преходящего шума автомобилей.
В то самое время, когда телом я углубляюсь в улочки и переулки, моя душа превращается в сложный лабиринт ощущений. Все то, что может породить тревожное понимание нереальности и притворного существования, все, что говорит слогами, не обращаясь к рассудку, но конкретно и ‹…›, чем пустее место вселенной, объективно проявляется в моем отстраненном духе. Меня тревожит, сам не знаю почему, эта объективная протяженность узких и широких улиц, эта ‹…› череда фонарей, деревьев, освещенных и темных окон, закрытых и открытых парадных, разнородных ночных очертаний, которые мое близорукое зрение, придавая им еще большую неточность, помогает сделать субъективно чудовищными, непонятными и нереальными.
Словесные обрывки зависти, похоти, обыденности режут мне слух. Бормочущий шепот ‹…› извивается, проникая в мое сознание.
Мало-помалу я теряю отчетливое осознание того, что сосуществую в пространстве всего этого, что я действительно двигаюсь, слыша и плохо видя среди теней, представляющих существа и места, в которых эти существа располагаются. Постепенно мне становится мрачно и безразлично непонятно, как все это может существовать перед лицом вечного времени и безграничного пространства.
