Вследствие пассивной ассоциации соединения идей я начинаю думать о людях, у которых было аналитическое осознание этого пространства и этого времени и которые его, разумеется, утратили. Мне кажется гротескной мысль о том, что среди таких людей, безусловно, в такие ночи, как эта, в городах, наверняка не отличающихся по сути от того, в котором я думаю, Платоны, Скоты Эриугены, Канты, Гегели смогли забыть обо всем этом, сумели стать отличными от этих людей ‹…› И они принадлежали тому же человечеству.
Сам я, прогуливающийся здесь с этими мыслями и размышляющий о них — с какой ужасающей четкостью я чувствую себя далеким, чужим, смятенным и ‹…›
Я завершаю мое одинокое паломничество. Всеохватное молчание, восприятие которого не нарушают мелкие звуки, словно набрасывается и подчиняет меня. Безмерная усталость от простых вещей, от самого пребывания здесь, от ‹…› моего состояния давит на меня духовно и телесно ‹…› Я почти удивляюсь своему желанию кричать, чувствуя, что тону в океане ‹…›, чья безмерность не имеет ничего общего с бесконечностью пространства, с вечностью времени или с чем-либо, что может иметь размер и имя. В такие мгновения возвышенно молчаливого ужаса я не знаю, кто я материально, что я обычно делаю, что я привык хотеть, чувствовать и думать. Я чувствую себя потерянным в самом себе, вне досягаемости для меня самого. Нравственная тревога борьбы, умственное усилие систематизации и понимания, беспокойное художественное стремление создать нечто, чего я сейчас не понимаю, но что я, как помню, понимал прежде и что называю красотой — все это ускользает от моего инстинкта настоящего, все это представляется мне недостойным даже того, чтобы мыслить о нем как о чем-то бесполезном, пустом и далеком. Я чувствую себя лишь пустотой, иллюзией некоей души, местопребыванием некоего существа, темнотой сознания, в котором странное насекомое ‹…› напрасно ищет хотя бы теплого воспоминания о свете.
220.
Болезненный интервал
Мечтать — зачем?
Что я сделал с собой? Ничего.
Если я одухотворюсь в Ночи, если ‹…›
Внутренняя статуя без очертаний, Внешняя Мечта, которая не мечталась.
221.
Я всегда был ироничным мечтателем, не выполнявшим внутренних обещаний. Я всегда наслаждался, словно посторонний и другой, поражениями моих фантазий, чувствуя себя случайным свидетелем того, кем я, как я думал, был. Я никогда не доверял тому, во что верил. Я наполнил руки песком, назвал его золотом и раскрыл руки, дав ему высыпаться. Фраза была единственной истиной. Сказанная фраза делала все; прочее было песком, который был всегда.
Если бы не постоянные мечтания, не жизнь в вечном отчуждении, я бы мог по праву называть себя реалистом, то есть человеком, для которого внешний мир — это независимое государство. Но я предпочитаю не давать себе имен, быть тем, что я есть, с некоторой неясностью и держать при себе лукавство, заключающееся в моем неумении себя предугадывать.
У меня есть своего рода обязанность все время мечтать, поскольку, будучи лишь зрителем самого себя и не желая быть ничем иным, я должен созерцать лучший спектакль, какой только может быть. Так я выстраиваю себя из золота и шелков, в воображаемых залах, на ложной сцене, среди старинных декораций — это греза, созданная среди игры мягкого света и видимой музыки.
Внутри я храню, словно память о приятном поцелуе, детское воспоминание о театре, где декорации в синеватых и лунных оттенках изображали террасу невозможного дворца. Вокруг был обширный парк, тоже нарисованный, и я истратил свою душу на то, чтобы прочувствовать все это как нечто настоящее. Музыка, которая мягко звучала в этом духовном событии из моего жизненного опыта, превращала эти декорации в лихорадочную реальность.
Декорации были решительно синими и лунными. Я не помню, кто появлялся на сцене, но сегодня мне кажется, что пьеса, которую я помещаю в запомненный пейзаж, состояла из стихов Верлена и Пессаньи[29]; она, попавшая на живую сцену по эту сторону той музыкально-голубой реальности, была не из тех, что я забываю. Был моим и плавным тот бесконечный лунный маскарад, завершенная интерлюдия из серебра и лазури.
Потом пришла жизнь. В ту ночь меня отвели на ужин в «Лев». Я до сих пор храню память о вкусе отбивных на нёбе ностальгии — таких отбивных, каких, как я знаю или предполагаю, сегодня никто не делает или каких я не ем. И все у меня смешивается — детство, прожитое на расстоянии, вкусная вечерняя еда, лунные декорации, будущий Верлен и настоящий я — в расплывчатой диагонали, в ложном пространстве между тем, чем я был, и что я есть.
222.
Как в дни, когда назревает гроза и уличный шум громко говорит одиноким голосом.
