Тот человек, взяв невольницу и деньги, возвратился к себе домой. А вскоре он снова разбогател, и ему во всем стала сопутствовать удача.
*
Однажды Нусайб ибн Риях, чернокожий поэт, сложил стихи, в которых восхвалял Абдаллаха ибн Джафара, и тот приказал выдать ему в награду большую сумму денег, драгоценные наряды, коней и верблюдов, груженных зерном и финиками. Абдаллаху сказали:
— Неужели чернокожий раб достоин таких даров?
— Сам он невольник,— отвечал Абдаллах,— но стихи обо мне свободно исторглись из его сердца. Телом он верен, но слова его белы и лучисты, как перлы. Деньги, что он получил от меня, будут истрачены, одежда скоро износится, кони и верблюды околеют, а еда будет съедена. Я же получил от него стихи, которые будут передаваться из поколения в поколение, и добрая память обо мне останется навеки.
*
Однажды Абу Наджм аль-Иджли прочел халифу Хишаму свои лучшие стихи, в которых превозносил халифа. Но Хишам был кривой, и Абу Наджм, упустив это из вида, вставил в свои стихи такие слова: «Солнце на небе
подобно оку одноглазого». Халиф разгневался и приказал выгнать поэта. Но Абу Наджм надеялся вновь заслужить благоволение Хишама и постоянно находился в мечети рядом с дворцом. Однажды Хишам, мучась бессонницей, велел своему постельничему найти ему собеседника — красноречивого араба. Тот отправился на поиски и, обнаружив в мечети Абу Наджма, привел его к халифу. Увидев Абу Наджма, халиф спросил:
— Где ты был с того времени, как мы приказали удалить тебя?
Абу Наджм ответил:
— Там, где нашел меня твой посланец.
— Где ж ты себе добывал пропитание? — полюбопытствовал халиф.
— Двое людей приняли во мне участие. У одного я обедал, а у другого ужинал.
Халиф продолжал:
— Сколько у тебя детей?
— Две дочери, одна из них замужем.
— Какое наставление ты дал ей перед свадьбой? — спросил халиф, и Абу Наджм продекламировал:
Не поддавайся свекрови, себя похвалить сумей,
А если она не уступит — заискивай перед ней.
И чтобы во всем с тобою была она заодно,
Бей по рукам ей палкой — помиритесь все равно.
— А после этого какой совет ты дал ей? — спросил халиф, и Наджм ответил:
Даю благочинной дочке благочестивый завет:
Ты доброй будь для собаки, но для свекрови — нет!
Ее ты за косы дергай, за горло ее хватай,
Родным ее даже в малом спуску ты не давай,
Хотя б тебя нарядили в золото и жемчуга.
Пускай этой жизни сладость будет для них горька.
Хишам воскликнул:
— Не такие советы давал Якуб своим детям! — на что услышал возражение Наджма:
— Но ведь я не похож на Якуба, а мои дочери — на его детей.
Не найдясь, что ответить, халиф спросил:
— А что ты можешь сказать нам о второй своей дочери?
— Я нарек ее при рожденье Зуламой,— ответил поэт,— а когда она подросла, вот какие стихи посвятил ей:
Зулама — сестра шайтана, злобою налита.
Отец ее — жив и крепок, и все ж она — сирота.
Укрыты ветошью ноги, о безобразный вид,
Увидев ее, от страха даже злой дух задрожит.
Выслушав, халиф обернулся к своему хаджибу и спросил:
— Как ты распорядился теми пятью сотнями динаров, которые я велел тебе взять из казначейства?
— Они при мне, повелитель правоверных.
— Так вручи же их Абу Наджму, чтобы было ему чем прикрыть ноги Зуламы вместо ветоши.
Аль-Хаджадж спросил пришедшего к нему аш-Шаби:
— Велики ль твои доходцы?
— Две тысчонки, пожалуй, наберется,— отвечал
аш-Шаби.
— Это что за неподобающие слова! — возмутился аль-Хаджадж.
— Как эмир изволил меня спросить, так я и ответил. Тогда эмир снова спросил:
— Велико ль твое жалованье?
— Две тысячи, эмир.
— Вот теперь ты ответил как следует. Отчего же в первый раз ты отвечал как простолюдин?
— Я побоялся выказать большую грамотность, чем ты, эмир.
*
Аль-Утби спросили, пристойно ли целовать руки царям, и тот по этому поводу рассказал следующее: «Некий человек вошел к халифу Хишаму ибн Абд аль-Малику и облобызал ему руки. Халиф недовольно воскликнул: «Какая непристойность! Арабы целуют руки только женщинам, которыми желают обладать, а персы целованьем рук выказывают свою готовность во всем угождать тем, кто сильней их».
*
Один из гостей халифа аль-Мамуна попросил дозволения напечатлеть поцелуй на царственной деснице, на что халиф отвечал: «Этот знак унижения недостоин благородного мусульманина».Если б такая просьба исходила от немусульманина, я б расценил ее как попытку меняшбма-нуть. У тебя нет нужды унижаться, а мне не хочется быть обманутым».
*
Однажды Ман ибн Заида вошел к халифу аль-Мансу-ру, и тот сказал ему:
— Ты постарел, Ман.
Тот возразил:
— Моя преданность тебе старше меня.
— Ты едва держишься на ногах,—продолжал халиф, а Ман ответил:
— Однако я выстоял против твоих врагов.
Аль-Мансур промолвил:
— И жить тебе осталось недолго.
— До последнего дыханья моя жизнь будет принадле-жатр тебе, повелитель правоверных.
— А чье правление тебе больше по душе, наше или наших врагов Омейядов?
Ман промолвил:
