влечь на меня болезнь; словно моя невиновность отрадней твоему сердцу, чем моя провинность. Ибо справедливость превыше всего.
*
Халиф Абд аль-Малик ибн Марван вознегодовал на одного из своих приближенных, стал сух с ним и отдалил от себя. Спустя некоторое время он позвал этого человека, чтобы спросить о чем-то, и увидел, что тот неузнаваемо изменился — исхудал и покрылся восковой бледностью.
— Чем ты болел? — поинтересовался халиф, и тот человек ответил:
— Болезнь не коснулась меня, но иссушила печаль, потому что ты обделил меня своей милостью, и я поклялся, что не прощу себе, пока ты не вернешь мне свое расположение.
Абд аль-Малик простил его и вновь приблизил к себе.
*
Ахмад ибн Абу Дуад рассказывал:
«Никогда не доводилось мне видеть человека, столь близкого к смерти, но вместе с тем исполненного столь благородного спокойствия и решимости, как Тамим ибн Джамиль. Он бежал от халифа аль-Мутасима, его схватили и привели под ворота халифского дворца, где аль-Му-тасим принимал жалобы от простонародья. Завидев Та-мима, халиф тотчас приказал принести меч и циновку для казни. Палач принес меч и циновку, но с уст Тамима не сорвалось ни единой мольбы о помиловании. Аль-Мутасим распрямился во весь свой гигантский рост и угрожающе уставился на ослушника, но тот горделиво встретил его взгляд и по-прежнему молчал. Наконец халиф нарушил молчание:
— О Тамим, если у тебя есть, о чем сказать,— говори, если есть, о чем просить,— проси!
— Если повелитель правоверных соблаговолит меня выслушать, я скажу. Сознание собственной вины заставляет умолкнуть мои уста и ранит мое сердце. Да, мое прегрешение было ужасно, и мне остается только уповать на твое великодушие или смириться с неизбежной карой, но я полагаю, что первое ближе твоей душе и в большей мере подобает натуре халифа.— Потом он Произнес такие стихи:
Всюду смерть следит за мною, я тоскою удручен.
Вижу, вот она таится меж циновкой и мечом.
Знать, от рук твоих погибнуть мне сегодня суждено,
Но избегнуть воли божьей разве смертному дано?
Как найду я отговорку? Все слова мои слабы,
Если надо мной сверкает обнаженный меч судьбы.
Знаю: смерть — одно мгновенье, и ко всем она придет.
Разве б я страшился смерти, если б не было забот?
А забочусь я о детях — дома ждут они отца,
Разрываются от горя безутешные сердца.
Словно вижу, как над мертвым все родные слезы льют,
Как вопят и плачут дети, как себя по лицам бьют.
Буду жив — они, ликуя, станут славить мир земной.
А умру — пропали дети, все погибнут вслед за мной!
Улыбка коснулась уст аль-Мутасима, и он промолвил: — Тамим, меч едва не опередил мое прощение. Иди, я готов забыть твою вину и оставляю тебя твоим детям».
*
Однажды во время трапезы любимый стольничий персидского царя, принимая блюдо из рук повара, случайно капнул соусом на платье властелина. Тот вспыхнул от ярости, и стольничий понял, что казни ему не миновать. Тогда он опрокинул все блюдо на царя. С трудом удерживая негодование, царь воскликнул:
— Я понимаю, можно пролить каплю по неосторожности, но какой злой умысел заставил тебя опрокинуть все блюдо?!
— Я устыдился за царя, который мог по горячности казнить почтенного, пожилого человека из-за сущего пустяка,— отвечал стольничий.— Вот я и захотел увеличить свою провинность, чтобы казнь стала заслуженной.
Царь промолвил:
— Твое оправдание избавляет от казни, но предать тебя наказанию я все-таки должен. Эй, стража, дайте ему плетей и отпустите с миром.
*
Когда умер халиф Язид ибн Абд аль-Малик и халифом был объявлен его сын Хишам, все друзья молодого халифа совершили земной поклон, один лишь Абраш аль-Кальби воздержался. Хишам спросил его:
— Что помешало тебе поклониться, как другие?
— Я боюсь,— отвечал Абраш,— что ты, воссевши на престол, забудешь нас, своих старых друзей, и отречешься от нас.
— А если этого не произойдет? — спросил Хишам.
— В таком случае я кланяюсь тебе до земли, о повелитель правоверных.
*
Когда аль-Хаджаджу привели пленных хариджитов, которые восстали вместе с Ибн аль-Ашасом, он повелел убить всех, но тут один из них молвил:
— О эмир, ты должен знать об услуге, которую я оказал тебе.
— Какую услугу ты мог оказать мне, несчастный? — спросил аль-Хаджадж, и пленный ответил:
— Когда в лагере Ибн аль-Ашаса поносили тебя и твоих родителей, я вступился за твою честь и так сказал: «Клянусь Аллахом, его родословная безупречна! Говорите о нем самом что угодно, но предков его не черните!»
Аль-Хаджадж недоверчиво глянул на пленника и спросил:
— Есть у тебя свидетели?
Тот обратился к ближайшему пленному и указал на него:
— Вот этот человек может подтвердить, что я говорю правду.
Аль-Хаджадж спросил того, так ли оно было на самом деле, и, услышав утвердительный ответ, распорядился:
— Отпустите этих двоих. Первого — за то, что заступился за наше доброе имя, второго — за то, что он запомнил это.
*
К эмиру Рауху ибн Хатиму привели на суд разбойника, промышлявшего грабежом караванов, и он приказал казнить его, но сей человек воскликнул:
— Вспомни о благодеянии, которое я тебе оказал!
