— Мне, как и воем, по душе власть добродетельных и ненавистна власть насильников.
Однажды халиф аль-Мамун вошел в канцелярию и увидел красивого молодого писца с пером за ухом.
— Кто ты и как тебя зовут, юноша? — спросил халиф.
— Я возрос под сенью твоей державы и возмужал в благоденствии твоей милости. Я твой слуга Хасан ибн Раджа.
Аль-Мамуну пришелся по душе ответ юноши, и он обратился к старшему писцу:
— Кто может так блестяще ответить на неожиданный вопрос, проявляет незаурядный ум. Думаю, этого писца следует повысить в чине.
*
Халиф Абд аль-Азиз ибн Марван обратился как-то к поэту Нусайбу ибн Рияху, который был очень смуглым:
— Можешь ли ты быть приятным собеседником и расцветить беседу?
— О эмир, пусть лицо мое словно присыпано пеплом, зато стихи — пламень,— отвечал поэт.— Я ведь не девица, чтобы ублажать твой взгляд, и не знатного рода, чтобы тешить твое самолюбие. Тебе нужен мой талант и мой ум, не так ли?
*
Ибн ас-Симак вошел однажды к Мухаммаду ибн Су-лайману ибн Али, но тот отвернулся от него.
— За что эмир обижен на меня, почему отворачивается? — спросил гость.
— Мне доложили о тебе нечто такое, что отвращает мое сердце от тебя,— отвечал эмир.
— Ах, какие пустяки! — воскликнул ас-Симак.
— Почему пустяки? — подивился эмир.
— Да потому что если я и впрямь в чем-то провинился перед тобою, то ты уже простил меня. Если же это был просто навет недоброжелателя, то ты не поверил ему.
Некий поэт написал стихи, в которых высмеивал Кутайбу ибн Муслима, ставшего наместником Хорасана после Язида ибн аль-Мухаллаба. Там были такие строки:
Хорасан благословенным слыл, пока там был Язид.
Был тогда любому благу в Хорасане вход открыт.
Ныне правит обезьяна, что захочет, то творит,
Лик ее самодовольный словно уксусом облит.
Кутайба взъярился и повелел разыскать дерзкого, но тому удалось скрыться, а спустя некоторое время он вдруг явился во дворец наместника с посланием от матери Ку-тайбы, в котором та просила сына простить зубоскала. Кутайба сурово спросил поэта:
— С каким лицом ты предстал передо мной?
— С тем же, с каким я предстану пред господом нашим, а ведь мои грехи перед ним страшнее, чем прегрешения перед тобой.
Услышав такой ответ, Кутайба смягчился сердцем и, одарив поэта, приблизил его к себе.
Однажды халиф аль-Мансур выехал к Золотым воротам. Множество людей собралось приветствовать его. При виде своего повелителя все разразились радостными криками. Один только аль-Фарадж ибн Фадала стоял поодаль, всем своим видом выказывая нежелание уподобляться черни в ее благоговении перед властью. Аль-Ман-сур почел себя оскорбленным и велел подвести к нему аль-Фараджа. Вперив в него гневный взгляд, он крикнул:
— Как посмел ты, негодный, не оказать подобающей чести мне, повелителю правоверных?
— Я никогда не поступаю вопреки заветам Аллаха,— услышал он в ответ.— Наступит день, когда всевышний спросит каждого из нас за наши прегрешения. Что я отвечу ему, когда он спросит меня, почему я поклонялся живым кумирам?
Услышав сие, аль-Мансур переменился в лице, надолго задумался. Он не стал наказывать аль-Фараджа. Напротив, приблизил его к себе и выполнил все его просьбы.
Омар ибн Утба из рода Омейядов вспоминал:
«Когда власть захватили Аббасиды, которых называли «одетые в черное», я еще не вошел в зрелые лета, и не было у меня ни денег, ни прочего состояния. Однако семья у меня уже была немалая. И вот все мы, вместе с малыми детками, оказались сиры, бездомны и гонимы. Стоило нам прибиться к какому-нибудь племени, как весть об этом вскоре доходила до наших притеснителей, и нам приходилось скрываться бегством. Отчаявшись найти себе надежное убежище, я решился отправиться к самому Сулайману ибн Али. Долго он не принимал меня, до самого вечера протомился я в страхе и неведении. Вошедши наконец к повелителю, я так молвил:
— Да помилует тебя Аллах! Родное отечество отреклось от меня, как от пасынка, и негде мне преклонить главу, кроме как у твоих ног. Уповаю на твои достоинства, слава о которых идет по всем землям. Примешь меня — сочту за великое счастье, прогонишь — ни в чем не укорю.
— Кто ты такой? — спросил Сулайман ибн Али, пристально вглядываясь в меня. Я назвался, и он, опечаленный моей участью, молвил: — Я сделаю для тебя все, что смогу.
— Господь завещал: стражди за страждущих. Нас гонит страх, а поводырь нам — сострадание.
Сулайман опустил голову, и слезы потекли у него по щекам, потом он сказал:
— О брат мой, отныне ничто не будет угрожать ни твоей жизни, ни благополучию твоей семьи. И если я смогу сделать что-нибудь полезное для оставшихся в живых Омейядов, я приложу все усилия к этому».
*
Некий властелин прогневался за что-то на одного из своих подданных и велел доставить к нему виновного, дабы взыскать с него за проступок. Представ перед царем, тот человек молвил:
— Неужто, о повелитель, ты не убоишься гнева того, кто сильнее тебя, и перед лицом которого ты беспомощней, чем я перед тобой? Заклинаю тебя: рассмотри мое дело так, словно твоя задача — уберечь мое здравие, а не на-
