я же зеленщик, у меня нет и сотни фельсов, живу я только своим трудом на едва-едва добытые одну или две хаббы. Закричал как-то перед твоей дверью погонщик верблюдов и носильщик, при тебе ж ничего не было, а твой управитель отсутствовал. Я заплатил за тебя два дирхема и на четыре зерна серебра, а ты спустя шесть месяцев отдаешь мне два дирхема и на три зерна серебра.
— Сумасшедший,— сказал тогда Зубайда,— ты дал мне взаймы летом, а я отдаю тебе зимой. Три свежих зимних ячменных зерна увесистее четырех сухих летних ячменных зерен. Я не сомневаюсь, что дал тебе даже больше, чем следует!
Рассказал мне Абу-ль-Асбаг ион Риб и следующее:
— Зашел я к нему однажды, как раз через день после того, когда он побил своих молодых рабов, и спросил: «Что означают эти жестокие побои? К чему этот скверный нрав? Они — рабы, но они имеют право на уважение, ведь они умелые и воспитанные. К тому же они еще дети, и поэтому они нуждаются в ином обращении».— «Ты ведь не знаешь,— возразил он,— что они съели все до одного пищеварительные шарики, которые у меня есть».
Тогда я пошел к старшему над его рабами,— продолжал Абу-ль-Асбаг,— и сказал ему: «Горе тебе, что тебе за дело до этих шариков? Что ты хотел с ними сделать?» — «Да буду я тебе выкупом! — ответил он.— От голода я не в силах говорить с тобою, не опираясь на что-либо. Что же нам оставалось делать с пищеварительными шариками? Ведь и сам-то он не ест досыта и ему не нужны пищеварительные шарики. Ну а что до нас, то мы знаем о сытости только понаслышке от других людей, так что же должны мы были сделать с этими пищеварительными шариками?»
Он строго требовал от своих молодых рабов, чтобы они процеживали и охлаждали воду для друзей и гостей, а потом обертывали сосуд с нею.
— Да буду я тебе выкупом! — сказал ему Гази Абу Муджахид.— Прикажи лучше «обернуть» хлеб и сделать его побольше, ибо раньше едят, а потом пьют.
Он однажды сказал:
— Раб, давай «стол» с нардами,— имея в виду «коробку» с нардами.
— Нам больше нужен «стол» с хлебом! — возразил ему тогда Гази.
Однажды ночью Зубайда захмелел и надел на одного своего друга рубашку. Собутыльник, на которого была надета рубашка, побоялся, что настроение Зубайды переменится. Ведь он понимал, что это могло произойти только спьяна, по ошибке. Он тотчас же отправился к себе домой и переделал рубашку в платье для своей жены. Проснувшись наутро, Зубайда хватился рубашки и спросил про нее. «Но ты ведь надел ее на такого-то»,— сказали ему. Тогда Зубайда послал за другом, и тот пришел к нему.
— Разве ты не знаешь,— сказал ему Зубайда,— что ни дар пьяного, ни совершенная им купля и продажа, ни его милостыня, ни его развод не имеют законной силы? Кроме того, я не хочу, чтобы у меня была другая слава и чтобы мой поступок люди приписали опьянению. Верни ее мне, чтобы я подарил ее тебе от души, в трезвом состоянии, я ненавижу, когда что-нибудь из моего добра пропадает даром.
Когда же Зубайда увидел, что друг его твердо стоит на своем, он подошел к нему и сказал:
— Эх ты! Люди посмеются над тобой, но ни в коем случае не упрекнут тебя за это, верни же рубашку, да простит тебя Аллах!
— Я и сам, клянусь Аллахом,—ответил тот,—боялся именно этого, поэтому-то я и не лег спать, пока не сделал в твоей рубашке выреза, не удлинил рукавов и не срезал длинных концов, перекроив ее для своей жены. Теперь, если ты хочешь, забирай ее!
— Да,— сказал Зубайда,— я возьму ее, ибо она пригодится для моей жены, точно так же как годится для твоей жены!
— Но она у красильщика,— возразил друг.
— Давай же ее,— настаивал Зубайда.
— Но я ее не сам отнес ему! — отвечал друг.
Зубайда увидел, что попал впросак, и сказал:
— Клянусь отцом и матерью, истинно сказал посланник Аллаха, да благословит его Аллах и приветствует: «Все зло собрано и заперто в доме, а ключ от него — опьянение».
Лайла Наити, исповедовавшая крайний толк в шиизме, непрестанно накладывала заплатки на свою рубашку и вновь надевала ее на себя, так что рубашка превращалась в сплошные заплаты и первоначальная материя рубашки совсем исчезала. Так же она чинила свое платье и снова надевала его, так что в конце концов она носила одни лишь заплаты, а самого платья уже совсем не было. Услышав слова поэта:
Носи рубаху до поры, пока в ней ворот есть,
Но сразу выбрось, усомнясь, в какую дырку лезть.
Она сказала:
— Я, следовательно, дура? Я ведь, клянусь Аллахом, зашиваю всякий разрыв и разрыв разрыва и чиню всякую прореху и прореху в прорехе.
РАССКАЗ О ВАЛИДЕ АЛЬ-КУРАШИ И РАССКАЗ ОБ АБУ МАЗИНЕ
