Люди порицают жителей аль-Мазиха и аль-Мудайби-ра за многое, например, за то, что хошканан у них приготовляется из ячменной муки, а начинка для него вместо орехов и сахару делается у них из непросеянной муки. Жители аль-Мазиха не пользуются известностью, как скупые, но живут они хуже всех других людей, и их убогость соответствует их средствам. Мы же будем рассказывать здесь о скупых, которые совмещают в себе скупость с богатством, «плодородие своей страны с жизнью людей бесплодной земли». А те, кто стесняет себя, потому что он стеснен во всем и ничего другого не знает, исключаются из этого разряда людей.
Вот что рассказывает аль-Макки:
— Был у моего отца дядя по имени Сулайман аль-Касри, по прозвищу «Обладатель богатства», а назывался он так за большое богатство. Сулайман любил меня, когда я был несовершеннолетним мальчиком; однако, несмотря на такую родственную любовь, он никогда ничего мне не дарил; в этом он превзошел всех скупых. Однажды зашел я к Сулайману и увидел, что перед ним лежали кусочки корицы ценою не более кирата; когда Сулайман насытился ею, я протянул было за корицей руку, но, встретив его взгляд, отдернул ее. «Не смущай-
ся,— сказал он, — успокойся и не стесняйся, будь как дома, ведь у меня ты можешь делать что угодно, бери ее всю, всю целиком и полностью, она твоя без остатка, я ведь не скупой. Аллах свидетель, как я радуюсь, что на долю тебе выпало такое благо!» Но я отказался от этого блага и не притронулся к корице. Вышел я, не простившись с ним, уехал в Ирак. И с тех пор до его смерти мы друг друга не видели.
Алт-Макки рассказывал также следующее:
— Однажды я декламировал стихи Имруулькайса:
О, сколько у нас молоком истекающих коз,
Рога, словно копья, вздымает бредущее стадо.
И масла, и сыра с избытком в жилищах у нас,
В достатке живем, не страшимся ни жажды, ни глада.
Сулайман, услышав их, сказал: «Если бы он упомянул еще кое-что и об одежде, то стихи были бы превосходны».
Этот же самый Сулайман сказал Яхье ибн Халиду, когда тот сделал пролом в горе Абу Кубайс и расширил таким образом свой двор:
— Яхья, ты покусился на честь старейшины гор, потряс ее и сделал в ней щербину!
Когда Сулайману поставили в упрек, что он редко смеется и часто бывает угрюм, то он ответил:
— Удерживает меня от смеха то, что когда человек смеется и приходит в благодушное настроение, он более всего расположен к щедрости.
Однажды ночью провожал меня по пути из Соборной мечети Махфуз ан-Наккаш, и когда мы подошли к его дому, который был ближе к мечети, чем мой, то он просил меня переночевать у него.
— Куда ты пойдешь,—сказал он,—в такой дождь и холод, ведь мой дом все равно что твой дом, да к тому же так темно, а при тебе и огня нет. У меня же дома имеется молозиво, какого люди не видывали, и финики лучшего качества, как раз под стать этому молозиву.
И я завернул к нему. Он некоторое время где-то промедлил, а потом принес чашку молозива и блюдо с финиками; когда же я протянул было руку, так он сказал:
— О Абу Усман, ведь молозиво — тяжелая пища, теперь ночь, и двигаться не придется, на дворе же дождь и сырость, а ты ведь уже в летах и часто жалуешься на паралич одной стороны, и у тебя скоро появляется сильная жажда, к тому же ты вообще не ужинаешь. Если ты поешь немного молозива, то будешь ни сыт ни голоден, а между тем ты только раздразнишь свое желание и бросишь есть именно тогда, когда тебе больше всего захочется. Если же ты поешь не в меру, то нам придется провести беспокойную ночь, заботясь о тебе: ведь мы не припасли для тебя ни вина, ни меду, чтобы помочь тебе. Говорю тебе все это, чтобы ты не сказал завтра: «Было то и было се». Поистине я оказался в пасти льва. Если бы я не угостил тебя, как обещал, то ты бы сказал: «Он поскупился и передумал». А если бы я принес угощение и не предостерег тебя о вреде, который оно может причинить тебе, то ты мог бы говорить, что я тебя не пожалел и не дал совета. Теперь меня нельзя обвинить ни в том, ни в другом. Выбирай сам: еда и смерть или немножко терпения и сон в мире?
Никогда я не смеялся так, как смеялся в эту ночь, съев все, что он принес, и, думается мне, что переварил это только благодаря смеху, хорошему настроению и веселью. А если бы со мной был еще кто-нибудь, кто оценил бы всю прелесть его речей, то, наверно, я бы кончился от смеху, но когда человек смеется в одиночестве, то смеется и в половину не так, как с приятелями.
Абу-ль-Камаким говорил:
— Первое правило хозяйственности — это не возвращать того, что попадает тебе в руки. Если вещь, попадающая мне, моя собственность, то, несомненно,, она таковой и останется, а если же она не является моей собственностью, то все же я на нее имею более прав, чем то лицо, которое передало ее мне. Ведь кто выпускает из своих рук какую-либо вещь, передав ее другому без необходимости, то он тем самым обращает эту вещь в собственность этого лица, ведь ознакомить тебя с нею все равно что отдать ее в собственность.
Так поступал Абу-ль-Камаким и в жизни. Однажды обратилась к нему женщина: «Слушай, Абу-ль-Кама
