ким,— сказала она,— я вступаю в «дневной» брак с одним человеком, и вот уже наступает назначенное время, а я еще не готова; вот тебе лепешка, обменяй ее на мирт, а на этот фальс купи мне душистого масла; и ты будешь вознагражден свыше. И может быть, через тебя Аллах внушит в сердце этого человека любовь ко мне и он даст мне что-нибудь на пропитание благодаря тебе; теперь же, клянусь Аллахом, я нахожусь в бедственном положении и дошла до крайности».
Абу-ль-Камаким, взяв лепешку и фальс, ушел и более не вернулся. Через несколько дней женщина встретила его.
«Слава Аллаху, что ты сделал со мной, неужели же ты не чувствуешь сострадания ко мне?» — «Как жаль,— ответил ей Абу-ль-Камаким,— я потерял фальс и с горя съел лепешку».
Абу-ль-Камаким увлекся одной женщиной и настойчиво преследовал ее, проливая перед ней слезы, пока она не смилостивилась над ним; женщина эта была богата, а Абу-ль-Камаким беден; однажды он попросил ее приготовить для него харису.
— Вы, женщины, отлично умеете готовить это блюдо,— сказал он.
Спустя несколько дней он таким же образом пожелал блюдо из голов, а вскоре попросил хайсу; но когда он потребовал тафшилу, то она ему сказала:
— У других людей любовь обыкновенно заключается в сердце, печени и внутренностях, твоя же любовь не идет дальше желудка.
Абу-ль-Асбаг рассказывал:
— Однажды Абу-ль-Камаким сватал у одного племени женщину и все приставал к ним с расспросами об ее состоянии, подсчитывая его. «Мы тебе все рассказали,— ответили ему,— а вот ты сам скажи нам, что у тебя есть?» — «К чему спрашивать о моем состоянии,— ответил он,— ее имущества хватит и на меня, и на нее!»
Слышал я, как один из убуллийских шейхов утверждал, что бедняки города Басры лучше бедняков города Убуллы.
— Почему же ты их предпочитаешь? — спросил я его.
— А потому,— ответил он,— что они оказывают богачам больше уважения и лучше знают свои обязанности.
Однажды двое убуллийцев спорили между собой и один из них наговорил другому много грубостей и получил в ответ то же самое, но все присутствовавшие при этом очень возмутились.
— Что вас так возмущает? — спросил я, не находя никакой причины для недовольства.— Ведь они рассчитались.
— Этот человек,— возразили мне,— богаче, и если мы оставим его проступок без внимания, то позволим нашим беднякам вести себя наравне с богачами, а это пагубно.
— На каком же основании Риях заставляет меня выслушивать обидные слова,— говорил Хамдан ибн Сабах,— а я не могу делать того же самого? Разве он богаче меня?
А затем он смолк.
Он говорил:
— Гость, прибывший из Басры к убуллийцу, проживает себе спокойно у него. И вот когда наступает прилив, ему говорят: «Никогда не видели мы такого высокого прилива. Как приятно путешествовать во время прилива. Плыть в Басру во время прилива приятнее, чем отплывать в Убуллу во время отлива!» И они столько говорят ему об этом, что он наконец утверждается во мнении, что должен непременно воспользоваться этим самым приливом.
Ахмад ибн аль-Хараки был скуп и вдобавок хвастун, а это самое возмутительное. Он пришивал к каждой джуб-бе по четыре пуговицы, чтобы людям казалось, что на нем две джуббы. Он покупал кисти фиников, пальмовые ветви и листья в аль-Калла, и когда носильщик доставлял все это к его двери, он заставлял его некоторое время там стоять, чтобы люди думали, что у него столько земли, что все это, возможно, привезено оттуда. Он брал напрокат у виноторговцев котлы, предназначенные для вина, выискивая при этом самые большие, и сразу носильщикам не платил, а убегал от них, чтобы они кричали у дверей: «Они пьют ад-дази и ас-сакар, а носильщикам не платят!» А дома-то у него и фунта патоки не было.
Услышал он слова поэта:
Я видел, как хлеб ты берег, и скажу без обмана:
Ты трясся над ним, словно это небесная манна. Назойливых мух от гостей ты не стал отгонять,
Но, сил не жалея, обмахивал хлеб постоянно,—
и сказал:
— А зачем же он, да проклянет его Аллах, прогнал от них мух? Я знаю только, что этим он сделал пищу для них еще приятнее, очистил им блюда, дал им время спокойно есть, невольно принудив их к этому. Скажите, почему бы ему не дать мухам опуститься на их блюда, сесть им на нос и на глаза? Он, клянусь Аллахом, достоин большего, чем это. Сколько раз вы сами видели, как я приказывал служанке бросить в блюдо муху, а то и две или три мухи, чтобы кое-кто из гостей погнушался есть из этого блюда и чтобы избавил меня Аллах от зла, которое они причиняют!
Дальше он говорил:
— А о словах поэта: «Я видел, как хлеб ты берег, и скажу без обмана...» — он сказал: «Если я не буду беречь вещь, которая является основой для всех людей на земле, корнем продуктов, князем Пищи, то что же мне тогда беречь? Да, клянусь Аллахом, я буду беречь хлеб, я буду ценить его, я буду ценить его всею душою, всегда, пока в глазах моих будет влага!»
О том, до чего доходило его хвастовство, рассказал мне Ибрахим ибн Хани:
— Был я однажды у него, как вдруг проходит мимо его дома один продавец и кричит: «Персики, персики!»
