— Знаете ли вы, что люди реже испытывают отчаяние, чем удовлетворенность. Жадность не перестает быть жадностью, и жадный человек не ищет доводов — он не отличает ложных вожделений от допустимых. И семья как бы раздваивается на две части: в одной губительная страсть, во второй перемалывающий зуб, но то, что поедает страсть обременительнее, чем то, что поедает зуб. И утверждают что семья — это черви для богатства и что не может быть богатства у семейного. А я утверждаю, что страсть достигает того, чего не могут достигнуть черви, и уничтожает столько добра, сколько не в состоянии уничтожить целая семья. Сказал аль-Хасан аль-Басри: «Никто не содержит семьи, держась золотой середины». Сказали одному старику из жителей Басры: «Что это у тебя не возрастает богатство?» — «Потому что я приобрел семью раньше богатства,— ответил он,— люди же приобретают богатство раньше семьи». Но я видел такого, у кого появлялась семья раньше богатства, но как деловитость поправляла его положение, как бережливость помогала ему, как умелое управление выручало его! Однако я не видел, чтобы человек, обуреваемый страстью, у^Мел хорошо хозяйствовать или чтобы жадный знал удерж. Сказал Ияс ибн Муавия: «Человек, который, имея тысячу динаров дохода, тратит эту тысячу, поступает правильно, ибо он сохраняет в целости источник дохода; если, имея две тысячи дохода, он тратит эти две тысячи, он тоже поступает правильно, ибо у него остается в целости источник дохода; но если, имея две тысячи, он тратит три тысячи, то в конце концов он продаст свою недвижимость на покрытие разницы в расходе». Затем он привел хадис со слов Абу Лина, который сказал: «Я видел, как Зияд, будучи эмиром, ехал мимо нас на муле, на шее которого была туго затянутая веревка из пальмовых волокон вместо повода». Сальм ибн Кутайба ездил на муле один, а у него была конница в четыре тысячи голов. Увидел его аль-Фадл ибн Иса едущим на осле, когда он был эмиром, и сказал: «Вот простота пророка и осанка властителя». Если бы Аббу Сайяра хотел направлять арабов в паломничество, сидя на верблюде махари или на породистой лошади, то мог бы это сделать, но он предпочитал образ действий праведников.
Дали Омару ехать на аргамаке, который и понес его иноходью. Омар слез с него и сказал своим спутникам: «Уберите от меня этого дьявола», а затем добавил: «Не ищите славы другим способом, чем тот, которым вас прославил Аллах».
Я восторгался одним из предшественников, ибо он сказал: «Из того, чего придерживались люди раньше, я не знаю ничего, кроме азана». И я сам говорю то же самое. Ведь стараясь возвыситься путем расточительства и возводя здания с целью превзойти друг друга, люди все время катятся вниз. И самое удивительное из того, что я видел в наше время и что я слышал, так это соревнование Мувайса ибн Имрана с Абу Убайдаллахом ибн Сальманом в том, кто из них первым будет ездить на аргамаках. А куда там купцу до аргамака? Ездить купцам на аргамаках — это все равно что бедуинам ездить на коровах!
И вот если бы, пока они так сидят под опахалами, понастроив себе бань в домах и учредив должность по доставке снега и базилик, заведя у себя певиц и евнухов, люди забрали бы назад свои вклады, а судьи отобрали бы у них имущество сирот и выморочные наследства,— вот если бы так случилось, то они вернулись бы к прежнему положению, к прежнему образу жизни, к прежней бережливости. Ведь когда их увидят люди с доходами, люди знатные, принадлежащие к известным домам, то они побоятся оказаться хуже их по одежде и внешности, и они, таким образом, сами погибнут и погубят других.
Абу Якуб аль-Хурайми передавал, что Джафар ибн Яхья отправлялся по делу, а дорога вела мимо двери аль-Асмаи, и что перед этим он вручил одному из своих слуг кошелек, в котором была тысяча динаров, и сказал:
— На обратном пути я зайду к Асмаи, он будет разговаривать со мной и смешить меня, и если ты увидишь, что я буду смеяться, то положи перед ним этот кошелек.
Когда Джафар пришел к нему, то увидел большой кувшин для воды с отбитой верхушкой, а другой кувшин с отломленной ручкой, починенную во многих местах тарелку и вдребезги разбитое .блюдо и увидел, как сам Асмаи сидит на обветшалом молитвенном коврике и одет в черный потертый барракан. Тогда он сделал своему слуге знак глазами, чтобы тот не клал кошелька перед ним и вообще ничего бы ему не давал. Асмаи же изощрялся и проделывал все то, чем можно было рассмешить и потерявшего детей отца или разъяренного человека, но Джафар даже и не улыбался.
И сказал Джафару один человек:
— Не знаю, чему мне из этих двух твоих дел удивляться? Тому ли, что ты удерживаешься от смеха, когда Асмаи проделывает такое, что перенести без смеха невозможно, или тому, что ты отказался сделать ему дар, который перед тем твердо решил ему сделать. Я за тобой таких вещей не знал.
