- Засуетились, - прошипел гость, когда Торопа во второй раз стал рассказывать про могучего старика, встреченного у моста. - Теперь-то уж, торопись - не торопись, опоздали они…
- Ты о чем, дядя? - Торопа недоуменно посмотрел на гостя, но не увидел его лица под капюшоном, только черноту. И вдруг в глубине будто два уголька занялись, вспыхнули красным.
Оторопел Торопа и от ужаса весь сжался. Много разных странников и богомольцев бывало в Верхней Крутени, только ни у кого из них глаза в темноте не светились. Торопа, конечно, слыхал про страны заморские, где живут другие народы, не похожие на людей. Видел их на картинках, но чтобы вот так, воочию…
Гость поднялся, распространяя вокруг душноватый, гнилостный, пугающий запах, и персики посыпались у него из-за пазухи на землю, видать, больше не нужны были. Зарычал дико, закинул голову, простер руки к небесам, погрозил кулаками. Из его нутра вырвался глухой и страшный голос, такой, что у тех, кто его слышал, от ужаса шевелились волосы на всем теле.
- Будьте вы прокляты, боги, вместе с вашим Провидением!
- Э-э-э, ты чего богохульствуешь, - прошептал Торопа, отползая от него подальше. - А я еще его персиками угостил…
- Да пропади ты пропадом со своими персиками, плюгавка. Ничтожество!
Обидно стало Торопе: вот тебе и благодарность за душевную теплоту…
- Да я тебя… - Вскочил он на ноги, сжал кулаки, запетушился. - Да я тебя сейчас…
- Что? - рыкнул гость. - Убьешь? Духу не хватит! Только и можешь, что с бабой в постели воевать, и то, когда ейный мужик далече.
Хохотнул утробно безлицый и направился к дороге.
- Скотина неблагодарная! - выкрикнул Торопа ему в спину. Хотелось догнать грубияна, повалить на землю - и ногами, ногами его… Или придушить голыми руками. Или, по крайней мере, пинок хороший отвесить.
Только вот смелости не хватило.
И тотчас у него перед глазами встало строгое лицо Любавушки - будто укоряла она. Мол, мало того, что языком мелешь, хуже болтливой бабы, так ты еще и постоять за себя убоялся, зло оставил безнаказанным.
Неспроста она ему привиделась. Ведь Торопа же, как узнал про Злыдня от пришлого веля, не будь дураком, сбегал на гору к жрице за подтверждением, и та, не стесняясь в выражениях, растолковала ему, что к чему. И между делом, сказала одну умную вещь, запавшую Торопе в душу. “При попустительстве малодушных людей, - сказала Любавушка, - злодей наглеет и обретает уверенность, что ему ничего не будет и за более серьезные проступки, за которыми следуют страшные преступления, а потом и беспримерные злодеяния“. Будто предвидела, что все так вот обернется - стушуется Торопа перед злодеем.
Устыдившись своей трусости, Торопа отступил, прячась от лунного света под деревьями.
Тем временем Любавушка отперла дверь книгохранилища, примыкавшего к храму со стороны рощи и, сняв с крюка с фонарь, вошла внутрь. По проходу между длинным столом со скамьями с двух сторон, за которым днем дети учились грамоте, и книжными полками, тянущимися вдоль стены, жрица уверенно направилась в дальний конец, где хранились священные писания. В набежавшем свете заблестели остатки позолоты на потертых, потрескавшиеся корешках “Повестей Первых Земных Веков“. Их было больше двух десятков, написанных и напечатанных в разное время.
Придерживая широкий рукав, Любавушка просунула руку в узкий зазор между стеной и неровным рядом книг и извлекла оттуда небольшой, прямоугольный предмет, обернутый полотном и перевязанный вылинявшей, голубой тесемкой. Положив его на край стола, жрица осторожно, чтобы не рассыпать сухую, душистую траву, отпугивавшую жучков-древоточцев, развернула тряпицу. Сверток оказался небольшой книгой, в переплете из коричневой кожи.
Книга, которую последние настоятельницы храма прятали от людских глаз, содержала отдельные главы “Повестей“ в их первозданности. Записанные служительницами Великой Богини еще в темные века, они не были искаженны поздними правками, вставками и толкованиями известных богословов. Чуть больше пятидесяти листов с обломанными уголками, без затейливых заглавий и рисунков, заполненные убористой скорописью, где буквицы еще не обрели свой нынешний вид.
Стряхнув с обложки крошки сухой травы, Любавушка бережно положила книгу на подставку и стала осторожно переворачивать хрупкие, желтые листы.
- Ага. Вот… - прошептала она, найдя нужное место.
Жрица склонилась над древней книгой и, затаив дыхание, вгляделась в ровные рукописные строки.
“Много, много веков прошло со дня, в кой Великий Творец столкнул Ненавистника Всего Живого обратно во извечную тьму и запечатал дыру в земле, когда на свет явилось Исчадье Мрака - ни мужчина, ни женщина, ни человек, ни зверь, ни инородец, ибо не был рожден. Бессмертный, как всякое первое божество, он обладал долговечным облачением, неуязвимым для любого оружия“.
- “Бессмертный… неуязвимый“, - прошептала Любавушка.
В современном священном писании, знакомом наизусть, последний стих отсутствовал. Переписчик опустил его, своевольно или по указанию жрецов, составлявших “Повести“, но эта строка таинственным образом исчезла.
