– Ю.: У нас определенный образ жизни. Мы уже четко знаем, что нам нужно до репетиции и что нам нужно до премьеры.
– А.: Те спектакли, тот репертуар, что у нас сейчас, – это очень тяжелый репертуар. Он трудный физически, очень трудный эмоционально. Он опустошает.
– Ю.: Опустошает душу.
– А.: После такого спектакля на следующий день всё тело болит, какой там спорт! Это большая физическая нагрузка – брать вот эти верхние ноты, кантилены. Это же какая нагрузка на спину!
– Вы оба ставите себе самую высокую планку в профессии. Ну а как иначе?
– Ю.: Да, но это то, чего сейчас от тебя ждут твои зрители. Ты уже не можешь эту планку понизить…
– У вас дома удивительная атмосфера, такая творческая, уютно очень. И знаете, я поражен, что у вас так просторно. Я был уверен, что увижу огромное количество мебели.
– А.: Я терпеть этого не могу. Ненавижу классицизм. А Юсиф – наоборот, у нас разные вкусы. Хлам с блошиных рынков, вот эти бесконечные подарки, которые люди нам дарили и дарят. Их много, я уже не знаю, куда всё это девать. Подарили три сервиза чайных, спасибо, вот они. Пришлось шкафчик для них купить.
– Ю.: А я человек кавказский. Мне нужно золото, трон, красный бархат, шелковые простыни. Если ты, Вадик, меня спросишь, какой дом я хочу, я расскажу: открываются резные ореховые двери, ты входишь в фойе дома – и там фонтан. В фонтане золотая лошадь. Рядом стоит памятник Марку Антонию. Лестница на второй этаж вся покрыта бархатным ковром, естественно, золотые львы, тигры, коршуны, и так далее.
– А.: Какой ужас! Если когда-нибудь мы купим дом, то одна половина будет моя, другая – Юсифа. Моя половина будет поспокойнее. Хотя яркие краски я люблю. Но мне нужно большое свободное пространство. Вот Юсиф не любит, когда открыты окна. А я не могу, когда окна шторами занавешены.
– У вас диваны яркого лазурного цвета…
– А.: Ты, Вадим, еще у нас в квартире в Нью-Йорке не был. Там каждая комната имеет свой цвет. Я подумала, зачем всё делать однотонным?
– Ю.: Вот это мне как раз не мешает. Там синий, бордовый, красный цвета. Нью-йоркская обстановка мне, кстати, больше импонирует, чем эта. Там есть элементы классицизма. Такие рюшечки, кружавчики, шторки. Здесь их нет, потому что это Европа.
(Раздается звонок в дверь. Входит концертмейстер.)
– А.: Всё, нам пора заниматься.
– Не стану вас больше задерживать. Спасибо, дорогие, за такую прекрасную беседу. До встречи!
Звонок из Московского Художественного театра имени Чехова. Мне говорят, что внезапно отменился спектакль «Трехгрошовая опера» и вместо него состоится творческий вечер Константина ХАБЕНСКОГО: «В театре хотят, чтобы вы его завтра провели». «С удовольствием», – отвечаю я.
С Хабенским мы знакомы еще с того времени, когда он был студентом. В Калининграде, на фестивале, курс Венианмина Фильштинского из Санкт-Петербургской театральной академии играл свой дипломный спектакль «Время Высоцкого», а я там снимал передачу «Полнолуние». Не могу сказать, что Костя сильно выделялся на фоне своих однокурсников. Кстати, сам Фильштинский сказал на мхатовском вечере, что поначалу он считал Хабенского заурядным студентом. Я спросил позже, обидно ли было Косте услышать от мастера такие слова: «Нет. Я уверен, что таким и был. Я пришел поступать в театральный институт с неправильными, на мой взгляд, представлениями о профессии. До этого я работал в театре-студии «Суббота», исполнял небольшие роли и считал, что знаю о театральном ремесле все. Было в этом что-то от павлина. Но в то же время оставалось ощущение неустроенности – и это то, на что обратил внимание мастер, за что зацепился. Хотя мне еще предстояло до него достучаться. Для этого понадобилось еще года три. Потом появилось общее дыхание, уже мы могли наслаждаться общением друг с другом, репетициями, придумывать что-то вместе».
Впрочем, был момент, когда Хабенского отчислили из института. Вместе с театром «Суббота» он, студент, собирался уехать на гастроли в Лондон. В институте ему поставили ультиматум: «Либо Лондон, либо учеба». Свой выбор Хабенский сделал без колебаний – полетел в Лондон. Потом он вернулся в Питер и уже начал заниматься своими делами, не связанными с театральным институтом. А через месяц ему позвонили из института: «Мы просим вас вернуться»…
Одна из самых сильных и пронзительных ролей Хабенского – Калигула в одноименном спектакле по пьесе Камю, в театре Ленсовета. Я посмотрел этот спектакль, когда он шел уже лет восемь: Хабенский играл так, как будто это премьера. После спектакля я зашел к нему в гримерную. Он не мог говорить. Сидел в насквозь мокрой рубашке и тихо дышал.
