– Салаты, мясо на гриле, с утра кашу с орехами. Я себе редко вольности в еде позволяю, всякие вкусности. Надо следить за фигурой. Если бы я был полненьким характерным артистом, то ел бы плюшки каждый день. А так не могу.
– Сережа, все-таки ты слишком правильный, такой отличник. На твой портрет хочется поставить жирную кляксу. Ты замечаешь, что над тобой порой иронизируют?
– Ну, я не отличник, скорее хорошист… (Улыбается.) А иронию, конечно же, чувствую. Правда, доброго в этой иронии мало. Как «матерого отличника» меня оценивают те, кто меня не принимает.
– А как тебя можно не принимать, ты же талантливый актер.
– Успех не прощают. Он раздражает.
– Что же, Иннокентию Смоктуновскому успех не прощали? Или Олегу Ефремову?
– Их уже давно нет. А при жизни и им не прощали. В России, к сожалению, это норма. Здесь за успех презирают и ненавидят.
– Ты чувствуешь, когда над тобой издеваются за твоей спиной?
– Я постоянно становлюсь объектом шуток. И после песни «Березы», после патриотических ролей, после Есенина… Но сейчас такое время, оно само по себе стебное. У нас не страна, а одна «Большая разница».
– Сереж, я обратил внимание на такой нюанс. Мы говорим с тобой, я тебя прерываю, когда твоя мысль мне уже ясна, а ты пытаешься вслед еще что-то досказать. В этом тоже проявление твоей основательности.
– Знаешь, если раньше, в советские времена, люди многое недоговаривали и из молчания рождалась истина, то сейчас нужно говорить до конца.
– Какой ты на публике, всем известно. А какой ты дома, когда снимаешь «кольчугу»?
– Какой? Переживающий, чувствительный, эмоциональный. Бывают люди пресные по жизни, но выходят на сцену – и преображаются. Вот я не люблю быть пресным. И когда в душу лезут – тоже не люблю.
– Не хочешь, чтобы тебя увидели слабым?
– Я никогда не бываю слабым, не знаю, что это такое. Ранимым – да. Но я не хочу, чтобы это видели другие. Я трачу столько сил, здоровья на роль, а людям ничего не стоит высказать оскорбительное мнение. Если показать им больное место, они будут бить туда постоянно.
– И часто бьют по больному?
– Не буду говорить.
– Но это уже ответ. А родным ты можешь поплакаться?
– Отпустить себя могу, но поплакаться – нет. Две головы хорошо, а одна лучше, тем более своя. Для начала попробуй сам разобраться в своих душевных проблемах. Конечно, есть опасность, что не справишься, но я, к счастью, психически здоров.
– Те, кто не справляется, начинают пить, курить…
– Ну, выпивать я выпивал. И не считаю это зазорным, если знать меру.
– Ты во всем меру соблюдаешь?
– Не люблю громких фраз. Ты стремишься подвести меня к определенным точкам, а я хочу под каждым своим комментарием поставить многоточие. Эмоций много, самых разных. Я очень эмоциональный человек, хотя с виду и не скажешь. И стремлюсь быть хорошим, жить по совести.
– А что, случалось жить не по совести?
– Эту тему оставим для исповеди.
– Тебе приходилось бывать в шкуре плохиша?
– Подлости не приемлю.
– А хулиганство?
– Тоже в меру. И только в творчестве.
– Скажи, у тебя были комплексы в детстве?
– Я был маленького роста, и у меня иногда возникало ощущение, что я слишком маленький. А потом в меня влюбилась самая высокая и красивая девушка в классе. За ней ухаживали три мальчика: двое статных, высоких и маленький я. (Улыбается.) И она выбрала меня. А потом я стал играть великих людей. И оказалось, что почти все они были невысокого роста.
– Ты действительно рекордсмен по количеству сыгранных гениев: Моцарт, Есенин, Пушкин, не говоря уже о Иешуа в «Мастере и Маргарите»…
– При этом я не стремлюсь превратить свою фильмографию в ЖЗЛ.
