– Ну я не была зажатая. Вы тут не очень правильно меня понимаете. Я была очень веселая. Даже два раза прогуляла школу.
– Целых два раза!
– Сказала об этом маме, будучи уже совсем взрослой. Один раз вместо уроков я побежала в Школу-студию МХАТ посмотреть, как студенты идут на занятия, и я понимала, что обязательно должна оказаться здесь, среди них. Или вот сижу в классе, смотрю на часы: одиннадцать утра, думаю, артисты сейчас на репетицию идут. А у меня физика…
– Все-таки давайте о лирике. Интересно, где Меньшов вас увидел?
– В «Сказке о четырех близнецах».
– А-а, Центральный детский «сработал»! А потом возник театр Моссовета. У меня до сих пор перед глазах ваш образ Грушеньки в «Братьях Карамазовых».
– С первого дня я знала, что играю плохо и не подхожу для этой роли. Это была трагедия моей жизни, – мучилась все годы, пока мы играли «Карамазовых».
– Неожиданное признание. Я-то считаю, что это одна из лучших ваших ролей. В театр Моссовета вас Павел Хомский, главный режиссер, пригласил после «Молодой гвардии» которую он поставил?
– Нет, это я подошла к нему после репетиций «Молодой гвардии», и сказала: «Я бы очень хотела перейти к вам в театр». Он говорит: «Все, поехали». Я очень любила с Хомским работать, я только одному ему доверяла.
– В театре Моссовета вы играли в спектакле «Дальше – тишина». Потрясающий спектакль Анатолия Эфроса. Я ничего подобного не видел ни до, ни после – когда весь зрительный зал в финале плакал, не стесняясь своих слез, – плакал под влиянием игры Фаины Раневской и Ростислава Плятта… А вы с Раневской общались вне сцены?
– Я дома у нее репетировала. Когда я пришла в театр, меня проводили к ней домой. И там, дома, порепетировав со мной, она должна была решить, буду я играть или нет, – это позже мне объяснили, и хорошо, что позже, иначе я бы совсем зажалась. Потом она меня пригласила к себе, когда вышел фильм «Москва слезам не верит».
– И что сказала?
– Уже не помню. Я волновалась жутко. Я ее побаивалась.
– Вы общались с ней, понимая, что она великая актриса или странная женщина?
– Великая. Раневская! А вот Ростиславу Яновичу Плятту хотелось попасться на глаза. Раневской – нет, вдруг у нее плохое настроение. А с Пляттом всегда хотелось встретиться. Что-то спросить у него, и вообще постоять рядом с ним.
– То, что в вашей жизни появился Малый театр, это стечение обстоятельств, или вы хотели там работать?
– Так сложились обстоятельства. И я шла в этот театр с большой неуверенностью, – думала, что не задержусь там надолго.
– Что, в «Моссовете» стало неуютно?
– Я сама оттуда ушла. Там все так сложилось, что я решила, лучше вообще нигде не буду работать. Я вообще хотела закончить с театром, с искусством. У меня был такой творческий кризис, серьезный совершенно.
– Лет 35 вам тогда было?
– Да нет, побольше. Я вдруг с ужасом поняла, что все, моя карета разбилась. Я не реализовываюсь. Я не нравлюсь ни себе, ни другим. Все плохо, все ужасно. Ролей нет. Все кино уже позади.
– А поговорить с Хомским, которого вы так уважали?
– Этого сделать я не могла. Как только собиралась что-то говорить, мне казалось, что я сейчас начну рыдать. Поэтому лучше вообще ничего не говорить.
– А сам он не чувствовал?
– Нет. Да никто никем не занимался. И когда я пришла в Малый театр, такое отношение ко мне было у Юрия Соломина (худрук Малого театра. – Прим.) и творческое и человеческое, что у меня как будто лишние десять лет жизни появились! Виктор Иванович Коршунов…
– Прекрасный актер и в то время директор Малого театра…
– Да. Он стал со мной работать и, кстати, многому меня научил в профессии. У меня появились потрясающие роли. Такое ко мне и к труду было уважение, что я воспряла из мертвых, можно сказать.
– И это говорит Муравьёва! Вот сейчас спроси любую актрису, ты о какой судьбе мечтаешь? – Хочу как у Муравьёвой.
