– Я вот могу сказать: хочу быть космонавтом. А что для этого нужно? – Ужас, сколько всего. Так вот этот ужас я и проживала. Это нормально.
– А если бы Муравьёва Ирина была другим человеком, может, и судьба сложилась бы иначе. Если бы она не находилась в позиции: когда нужна – тогда нужна, а когда ко мне не обращаются, то сижу – жду. А сама бы инициировала что-то, то и судьба была бы другой. Вы могли сказать режиссеру: хочу играть такую-то роль?
– Я бы тогда встала в длинную очередь, и мне сказали бы «подожди, ты за мной». Не надо лезть к режиссеру и кричать: дайте мне какую-нибудь пьесу, а просто играй в пинг-понг, и пьеса сама «подойдет» к тебе, и у тебя все будет хорошо. (Улыбается.)
– «Позвони мне, позвони…». Замучали вас, наверное, этой фразой. Хотя в фильме за вас пела профессиональная певица. Обидно было?
– Нет, абсолютно. Режиссер Лиознова знала, что она делала. И Максим Дунаевский (это он сейчас говорит: Ирочка, я не понимаю, что произошло?). Не было каких-то интриг. Сделано было так, как лучше для фильма. Вот и все.
– Вы очень дисциплинированная актриса. А ведь могли быть и капризной.
– Не знаю. Я очень долго гребла-гребла. Мне кажется, только сейчас я перестала грести. И подумала: наверное, это конец. Я вдруг поняла, что ничего нового не создам, уже все сыграно, показано, дальше будет одно и тоже. Сейчас у меня такое ощущение, что я приплыла к своему… Не смотрите на меня с таким ужасом.
– Если бы это говорила актриса, у которой глаза тусклые и мрачные и взгляд обращен внутрь себя, я бы в это поверил…
– Нет, у меня игручесть еще осталась, играть мне хочется. (Улыбается.)
– Сейчас есть смелость рвануть в другую сторону? Раз чувствуете, что приплыла к берегу.
– От добра добра не ищут. Раньше, я искала «новых берегов», а здесь уже нет.
– Когда я нахожусь в Малом театре, у меня ощущение, что я не знаю, в какой век попал, в какое время. Здесь такая мощная классическая энергия, дух старины.
– Я пришла в Малый, когда началась перестройка. И такой ужас был в Москве, в стране, – открываешь эту большую дверь…
– Тяжелая дубовая дверь на служебном входе…
– Входишь, а тут как будто рай, – как раньше, в детстве. Сразу понятно, что такое хорошо, а что такое плохо. Мы сидим, спокойно репетируем, разбираем роль… Какой-то совсем другой мир.
– При этом жизнь сегодняшняя, сиюминутная не пробивается сквозь двери. У вас не бывает ощущения, что не хватает нынешней интонации, нового звучания?
– Нет. Люди сто лет назад и сегодня – одинаковые. Проблемы одни и те же. Желания одни и те же. Злодейство и добро одно и то же. А пьесы классического репертуара – они все про это. В другой театр пойдешь, тебе покажут то, что с улицы принесли, – это смотреть невозможно. Поэтому, думаю, что вы не правы.
– То есть эксперимент в театре вы не принимаете?
– А что такое эксперимент?
– Ну например, классическая пьеса играется так, как будто она встроена в современный контекст.
– Это называется «режиссерские акценты». Все зависит от таланта режиссера.
– Вот если оглядываться назад, есть ощущение недореализованности?
– Нет. Хотя, конечно, для каждого артиста – чем больше, тем лучше.
– Ну ролей-то не так много у вас было.
– Много-много.
– Но далеко не каждый год вы получали новую роль.
– Поначалу роли были одна за другой, потом пауза. И я подумала: ну вот и здесь пауза, видать, судьба моя такая. Но театр же не может на одного человека работать. И я знала, что все равно что-то будет новое.
