– Вы так философски ко всему относитесь, что вас, наверное, ничто не может застать врасплох. На любую ситуацию, вы можете посмотреть немножко со стороны. Без суеты, без какой-то взнервленности.
– Как-то я благодарна за все, что у меня произошло. Я никогда ради денег не снималась, даже мысли такой не было. Мне казалось, это такое предательство искусству.
– А каково вам, артистам, которые снимались в таком грандиозном кино, такие сценарии были потрясающие, и вдруг раз, и закончилось советское кино. Вы на самой вершине своих возможностей, а тут – яма.
– Какая страшная история.
– Я говорю серьезно.
– Это действительно яма. Это правильно вы говорите.
– Что вы чувствовали в тот момент?
– Абсолютно ничего.
– Как это?
– Потому что в кино я всегда снималась в свободное от театра время. Я, например, никогда не снималась в другом городе, кроме Москвы. У меня семья, дети, я должна быть дома. Ну, на два-три дня я могу выехать, а вот длительные экспедиции…
– По фильмам ощущение, что вы – душа компании, а оказывается, приехала на съемочную площадку, выдала, и домой, в норку.
– Ничего не в норку. И дома выдала.
– Дома вы артистка или зритель?
– Конечно, артистка. Веселю, смешу. Без этого нельзя.
– Помню, в Юрмале вам выходить на сцену, – зал в предвкушении: только ваша ресница покажется и все упадут ниц, – а вы сидите и переживаете.
– Потому что у конца есть начало, я это знаю. Может, никто не заметит этого, а ты уже к концу идешь, оказывается. Поэтому нужно быть начеку.
– Вы выходите на сцену, и всегда аплодисменты. Драматическая роль, как во «Власти тьмы» Толстого, или комическая, характерная, какая угодно. Это мешает, раздражает или вдохновляет?
– Вдохновляет, конечно. Я всегда понимала, что театр – это трибуна. Что мы гадость никакую не должны показывать. Вы знаете, я даже больше вам скажу. В театре Моссовета я играла в спектакле «Дом на песке» с Юрой Тараторкиным. Я только пришла в театр. Мы играем такую сцену: общаемся вдвоем, и неожиданно приходит третий. Тараторкин мне говорит: «В чем дело?» Я отвечаю: «Между нами ничего не было». И вдруг я с ужасом понимаю, что в зале сидят мама и папа. Хотя я замужем, у меня уже сын! А я рассказываю на сцене про «любовника».
– Ну а в кадре приходилось целоваться?
– Один раз. С Шакуровым. Фильм назывался «Артистка из Грибова». Целоваться надо было в машине. «Как? Этого в сценарии нет». И мы смотрим с Шакуровым друг на друга. «Давайте, целуйтесь», – режиссер смотрит на нас. Я поняла, что не вынесу этого. А режиссер еще кричит: «Откройте глаза!» Я сказала: «Знаете что! Мы с Шакуровым заканчивали студию Центрального детского театра, нас не учили целоваться». (Смеется.)
– То есть о постельных сценах не могло быть и речи.
– Мы с Тараторкиным однажды лежали в кровати в кино. В одежде.
– В одежде и под одеялом?
– Да. Тараторкин тоже очень целомудренным был. Он заранее все разобрал: «Значит, на этой фразе я так сделаю руку, а здесь вот так…» И, в результате, все было нормально.
– Без импровизации.
– Даже в ботинках. (Смеется.)
– Прекрасно, Ирина Вадимовна. Я, кстати, очень редко встречаю отчество «Вадимовна».
– С вашим папочкой, замечательным режиссером Эмилем Верником, я записывала на радио один рассказ. В паузе он разговаривал по телефону, и потом мне сказал: «У меня близнецы – Вадим и…» – имя второго я не запомнила (это был Игорь). А то, что вас зовут Вадим, я запомнила хорошо. И вот вы здесь. А насчет имени-отчества… Меня тут недавно одна женщина на отдыхе, как часто, бывает, спросила: «Можно с вами сфотографироваться?», я говорю: «Ну, давайте». И слышу: «Темочка, Темочка, сядь с бабой Ирой рядом»… Я смолчала. (Улыбается.)
– На самом деле, дорогая Ирочка Вадимовна, вы не подвластны никакому возрасту! Спасибо вам за такой искренний разговор.
