– Во-первых, многое было связано с Юрием Ивановичем Ереминым, руководителем театра. Как-то он взял меня за руку и повел. Я имею в виду – в профессиональном театре. Когда я играл эту роль, случилось то, из-за чего в профессии и стоит находиться. На одном спектакле, играя Ганечку, я вдруг понял, что говорю не я, это не мой голос, не мое тело. Такое состояние длилось секунды три. Я сказал какую-то фразу, и у меня аж мурашки по телу пошли, потому что я понял, что что-то такое произошло. Вот это первый раз со мной случилось, когда я играл Ганечку, поэтому я так эту роль полюбил. Я даже сейчас не понимаю, что это было такое.
– Может, и не надо искать таким вещам объяснение. У тебя вроде бы всё складывалось в Театре армии, а ты оттуда ушел. Что, кто-то покушался на твою свободу?
– Нет. Понимаешь, когда ты долго работаешь в одном коллективе, у тебя размываются критерии. У тебя могут быть какие-то победы, но вот эти твои победы уже не являются победами для искусства. Да, ты для себя можешь совершить подвиг, только в искусстве его никто не заметит. Для себя ты, возможно, очень сильно вырос, а для людей, которые пришли в театр… Они этого роста и не заметили. Я прекрасно понимаю Валентина Иосифовича Гафта, который сменил пять театров. Я в принципе тоже пять театров поменял. Мне кажется, это правильно, но это очень сложно: и уходить сложно, и к чему-то новому привыкать непросто. Но делать это необходимо для того, чтобы сберечь свой внутренний, театральный, творческий, индивидуальный мир.
– Не так давно ты возглавил государственный театр имени Ермоловой…
– …чтобы разрушать его изнутри. (Улыбается.)
– Прекрасно звучит! То есть ты, Меньшиков, оказывается, еще и революционер по натуре.
– В общем да. Вадим, я снял из репертуара двадцать четыре названия из двадцати восьми. Сейчас многие говорят, что это гениальный ход – мол, он сжег все мосты. А когда я это делал, у меня и мыслей таких не было. Я понимал, что поступаю правильно, и если бы мне сказали, что так делать нельзя, я бы ушел.
– Подожди, ты снял двадцать четыре названия, в театре осталось четыре. Что дальше? Спектакли ведь должны идти каждый день.
– Будут идти спектакли моего «Театрального товарищества». Я же не могу играть их на сцене театра имени Моссовета, если стал художественным руководителем театра имени Ермоловой.
– Понятно, теперь это театр имени Ермоловой тире имени Олега Меньшикова.
– Секунду! Я всё делаю для того, чтобы вернуть театру нужного, правильного, хорошего зрителя. Для того чтобы не треть зала рядом с Кремлем была заполнена. Смотри, как получается: приглашаешь в театр звезд – плохо, не зовешь, говорят, что он хочет один солировать.
– Сейчас будут идти на Меньшикова. А что делать остальным бедным актерам?
– Бедные актеры! У меня сейчас висит пять распределений ролей в новых спектаклях, приеду – повешу еще четыре. В ноябре мы открываем сезон спектаклем «Самая большая маленькая драма» по Чехову, ставит Радик Овчинников, а играть будут Валентин Иосифович Гафт и Владимир Алексеевич Андреев, бывший художественный руководитель театра. Женя Каменькович выпускает «Язычников» по пьесе Анны Яблонской, скандальная пьеса с матом, с проблемами…
– Так, на радикальную драматургию нацелился.
– Знаешь, мы с Женей поговорили и решили, что какие-то матерные слова мы смягчим. Но это как раз не так важно. Там есть другие проблемы, с церковью например. А у кого их сейчас нет? Вот в ноябре уже две премьеры будут. Потом «Портрет Дориана Грея», где я играю лорда Генри. А уже позже, в марте-апреле, в здании театра мы открываем новую сцену на сто сорок мест.
– Скажи, предложение возглавить Ермоловский театр застало тебя врасплох?
– Ты знаешь, года три до этого у нас с Андреевым уже были разговоры. Сначала он предлагал поиграть вместе. На это я ему сказал, что у меня есть своя антреприза, мне есть чем заниматься. И на этом мы с ним тогда расстались, а потом возникла вторая волна. Мне кажется, он сам не думал, что вот так всё произойдет.
– До своего нового назначения ты, как я понимаю, работал в спокойном режиме. Я знаю, что ты репетировал в своем «Товариществе» «Сильву», потом тебе это надоело, и ты репетировать перестал.
