Если бы они обернулись, то, возможно, заметили бы неподалеку, возле телефона-автомата, странного старика с белым вороном на плече, который пристально за ними наблюдал. Но влюбленным было не до этого.
Вдоволь насмотревшись, Портной, улыбаясь, зашел в телефонную будку и наугад набрал номер.
– Ну, здравствуй, старый сводник, – раздался в трубке мужской ласковый голос.
– Ты уже знаешь? – ничуть не удивился старик. – Хотя от тебя ничего не скроешь.
– Дежавю?
– Да, заплатки пришил.
– Не порвутся?
– Ты же знаешь… Как знал, что так должно было произойти. Впрочем, как и все остальные ответы.
Собеседники замолчали, без слов понимая друг друга.
– Мне бы… – начал старик.
– А кто вместо тебя? Ателье только на тебе и держится. Нельзя людей голыми оставлять.
– Ты знаешь, мне иногда кажется, что многие из них предпочли бы ходить нагишом. Помнишь, как тогда?
– Помню, – вздохнул голос. – Но нужно ведь хоть что-то, чем срам прикрывать.
– Да, нужно. Но я же ненадолго.
– Хорошо. Цветочки не помни. Пока.
– И все-то он знает, – улыбнулся Портной, вешая замолчавшую трубку, но тут же схватил ее вновь. – С Днем рождения!
– Благодарю. Возвращайся скорее.
Портной расправил разноцветный плащ, потуже натянул цилиндр и, приосанившись, вышел наружу. Мысленно он был уже там, на небесных лугах, и теперь размышлял, на каком из них подольше побыть: ромашковом, колокольчиковом, клеверном… А может быть, на одуванчиковом? Мягком и пушистом, как снежинка, которая, распушив платье, присела отдохнуть на его покрасневший от мороза нос.
Черная бездна, прищурив мертвленное око, подглядывала за разметавшейся во сне землей. Скомканное одеяло из лоскутов полей, лесов, водоемов сползло, обнажив нагое, вечно молодое тело, вздыбилось складками городов и поселков. Лунный свет стыдливо скользил по нему, боясь потревожить. От пристального взгляда крутобедрая красавица шевельнулась и вздохнула. Ветер пробежал по верхушкам деревьев, зарябил гладь пруда и, иссякая, шевельнул занавеской распахнутого окна на верхнем этаже человеческого муравейника. Лунные паучки проскочили в образовавшуюся брешь и заметались, ища пристанища. Облюбовав висящую на стене свирель, они прилепились к ее глянцевым бокам и, немного освоившись, принялись вить паутину. Лучи потянулись к лаковым дудочкам, надутым и надменным барабанам, желтизне тибетской чаши, заизвилились по корпусам скрипок и гитар.
Александр Васехин, заложив руки за голову, наблюдал за вторжением света в собрание музыкальных инструментов. Ему не спалось, несмотря на то, что через полтора часа предстояло закинуть разжиревший рюкзак за спину и, примкнув к компании друзей, – в глушь, в тайгу, на Керженец. Ничего, подремать можно и под колыбельную колесных пар.
В голове раз за разом крутился припев записанной накануне песни:
Альбом, над которым он трудился около года, был уже почти готов. Оставались мелочи – свести пару песен. Хотя, если бы не вынужденная забота о хлебе насущном и излишняя требовательность к качеству, диски уже крутились бы в недрах компьютеров и проигрывателей знакомых и почитателей. Последних имелось не так уж и много. Широкой публике творения группы, в которой Александр пел и играл, были не известны – не формат, и коммерсантам нет резона раскручивать.
Не ради признания и оцифренных бумажек извлекал он звуки из более полутора сотен музыкальных инструментов, покоящихся ныне в закутке квартиры. Есть вещи, которые люди привыкли называть словами «просто нравится» и, как не пытай их, более ничего внятного сказать не могут.
Александр обожал выдувать, выбивать, выцарапывать невидимых, ощущаемых лишь перепонками ушей существ. Сначала несмело, поодиночке вылетали они из глиняных, деревянных, жестяных, пластмассовых родилищ, украшенных деками, колками, проткнутыми окнами отверстий. Сбиваясь в рои и стаи, витали в пространстве, залетали в человека и растворялись там, иногда успевая коснуться камертонов души. И тогда, повинуясь неосознанным порывам, люди наконец-то начинали чувствовать и жить, забывая на время о соре бытия.
Но случалось это крайне редко. Слишком трудно за краткие мгновения разыскать, сдернуть заплесневелый чехол с призрачного инструмента и зазвучать с ним в унисон. У каждого человека он, настроенный на определенную тональность, запрятан настолько глубоко и в таких закутках, куда добраться порой почти невозможно. Универсальных же звуков, способных сыграться с любым камертоном, Александр, как ни старался, не отыскал. Но это еще не значило, что таковых не существовало.
