Река, освободившись от сковавшего движения одеяния, весело хлюпала почерневшим нутром, унося обрывки ледяных лохмотьев вдаль. Ленту затягивало в резь горизонта, где она попадала в крутящиеся валики выжималки гигантской стиральной машины Бога, затеявшего уборку. Избавленные от излишней влаги, отбеленные и растрепанные, они прицеплялись прищепками на лазурь небесной реки. Ветер-помощник разбрасывал белоснежное белье, не давая ему скапливаться в одном месте.
– Вот отсюда я и хотела прыгнуть, – перекрикивая шум машин, рассказывала Маша. – Сейчас плыла бы с льдинами, а потом вместе с ними – на небо.
– «Таких не берут в космонавты», – шутя, процитировал Сомов строчку из песни. – Канула бы в Лету.
– Не факт! Хотя все может быть. Отправилась бы на корм потусторонним рыбам. Интересно, в той мифической реке кто-нибудь водится или нет?
– Ага, – помрачнел Денис. – Сомы. Выпрыгивают из воды и выхватывают зазевавшиеся души из лодки.
– Необязательно. Мы же не знаем, кто именно в ней водится. Может, там какие-нибудь особенные рыбы. Помнишь античные мифы? В них души мертвых через подземную реку Харон перевозил. Мне недавно приснилось, что я, вроде как, туда попала и его встретила. И якобы он не лодочник совсем, а рыбак. Сидит на пристани – ловит на обычную удочку. А вместо наживки людские души, которые он из земли выкапывает. Они почему-то очень на червяков похожи. Изгибаются, сопротивляются, не хотят насаживаться, но Харону до лампочки. Что хочет, то и делает. Особо длинных наполовину разрывает, маленьких целиком напяливает.
Клюет у него постоянно – одну за одной таскает. Причем и маленькие, и большие попадаются, разных видов. И караси, и вобла, и золотые рыбки, и щуки, и пескари, и какие-то экзотические. Я таких никогда и не видела. Улов в бочку складывает и складывает. В ней уже места не осталось. Рыба кишмя кишит, воды не хватает, она задыхается. Харону все мало. Потом бочка сама собой – раз – и, как песочные часы, перевернулась. Вся рыба в реку. Он заново ее наполняет. Как Сизиф, только тот камень на гору закатывал, а этот с бочкой мается. Странный сон. Ты не знаешь, к чему рыба живая снится?
Окурок, чертыхаясь искрами, скрылся в подмостовой бездне.
– К бейеменности! После удачной ыбалки. Может, пойдем, еще пау аз поыбачим?! У меня такой кьючок…, – закартавил Денис.
– Дурак! – смутилась Маша, легонько шлепнув его по спине неумело сложенным кулачком. – Я серьезно.
– Я тоже. Ладно, пойдем домой, зайка. На автобусе или троллейбусе поедем?
Руки Дениса нырнули в омуты карманов. Пальцы, ощупывая позвякивающие монеты, наткнулись на бумажный комок.
– На проезд ищешь? Так у меня есть.
– Да, нет. Вот… Забыл выбросить, – показал Денис посеревший билет. – В дупле нашел.
– В каком дупле? Опять шутишь. Давай развернем, а вдруг счастливый. Так и есть! Загадывай желание.
– Нет уж, спасибо. Загадал я как-то раз недавно.
– И что? Не сбылось?
– Не совсем. После расскажу как-нибудь.
– В тот раз не сбылось, а в этот – обязательно. Ну, давай же. Не трусь!
– Во-первых, он грязный! А во-вторых, глупости все это.
– А вдруг! Ну, хочешь, загадаем одно большое желание на двоих. Дай сюда.
Маша отобрала мятый клочок и аккуратно разорвала пополам.
– На, держи. Жуй-жуй, давай, глотай.
Под траурный аккомпанемент молчания над билетом заработали лопаты зубов. Локти ткнулись в озябшие перила, перенимая холод. Круговорот льдин-облаков притянул задумчивые взоры, утягивая их за собой к точке слияния земной и небесной рек. Взгляд Дениса, прогуливавшийся с речным караваном, споткнулся об одинокий силуэт рыбака, показавшийся ему знакомым. Мужчина, сидя на деревянном ящике на берегу, щурился, закрываясь рукой от блеска ряби. Перед ним радостно плескались солнечные зайчики вперемежку с пластиковыми бутылками, прибитыми течением.
– Валька, что ли? – мелькнула мысль у Дениса. – Вроде похож. Чего это он, интересно, приперся. Вроде бы рано еще, не сезон. Надо проверить, он или не он.
– Ва…! – заорал Сомов, пытаясь развеять сомнения, но не закончил и поперхнулся счастливым билетом.
Рыбак вскочил, резко подсекая. Мост, выгнув спину рыболовным крючком, пошатнулся и, взлетая, завертелся, кувыркаясь в пространстве. Сему с выпученными от ужаса глазами выдернуло из темноты ввысь. Он распахнул пасть, давясь и задыхаясь глотками ослепительного воздуха. Боль обожгла, разрывая и уродуя губу. Сом плюхнулся в воду и, мало что соображая, инстинктивно рванул в глубину. Заросли водорослей, похожие на размякшие деревья, укрыли беглеца в тени. Придя в себя и отдышавшись, Сема огляделся. Кругом ни хвоста. Лишь пара вялых улиток с раздвоенными рожками фонарей глазели на него да тусклые камни, среди которых теплилась скрытая от посторонних глаз жизнь. Дорожки ила асфальтом разбегались в стороны, невзбаламученные ничьим движением.
В брюхе заворочался тяжелый ком, и сома вырвало пузырьками свежего воздуха. Жутко болела пасть.
– Счастливый червяк, счастливый червяк, – корил себя Сема. – Попался на наживку. Как малек, попался. Еще и радовался, что кольца на нем считать не надо.
