Ледяной сгусток размеренно и беззвучно пульсировал в центре бескрайней равнодушности Вселенной, выплескивая Пустоту. Миновав нагромождения созвездий, продырявленная искрами проносящихся комет, пылинками астероидов и хороводов планет, иссушенная колодцами черных дыр, она неспешно растекалась по миру. Один из потоков, пробившись сквозь решето Млечного пути, наткнулся на раскаленный шар и, уколовшись об ершистые протуберанцы, устремился к голубоватой планете. Просочившись сквозь клокастую вату облаков и исцарапавшись о нити дождя, он рассыпался по поверхности Земли миллиардами капилляров. Заполняя собой пространство, Пустота проникала в глубокие ущелья и мелкие трещинки, скатывалась с зубастых пиков, взбиралась на холмы, растекалась по безбрежной степи, ледяным просторам и норовистым океанам. После бесконечно долгого пути она, достигнув цели, наконец-то, успокоилась. Изредка ее сгоняли с обжитых мест неизбежные Великие потопы, меняющиеся очертания блуждающих материков, внезапные извержения вулканов, землетрясения, и слегка тревожило неугомонное зверье. Лишившись одного дома, Пустота тут же находила другой, равнодушно паковала чемоданы и перетаскивала призрачные пожитки. Казалось, что так будет продолжаться всегда, и ничто не сможет вывести ее из равновесия. Безмятежность и леность внезапно нарушил легкий дискомфорт. Уверенная в своей неуязвимости, Пустота поначалу не обратила на него внимания, думая, что разыгрались очередные природные катаклизмы. Но ощущение беспокойства не проходило, а, напротив, усиливалось, перерастая в тревогу. Причина нашлась быстро: человечество, принятое за обычные стада животных, разрослось до неимоверных размеров. Занимая и отвоевывая пространство, оно стискивало его высотными зданиями и чадящими заводами, разрезало океанскими судами, раскраивало витавшими в воздухе грохочущими машинами. Загнанное в искусственное, захламленное людьми русло, растревоженное Ничто заметалось, забурлило, пытаясь вырваться из теснины. Оно вбрызгивалось в окна небоскребов, растекалось по улицам и площадям мегаполисов, заползало в вагоны и салоны машин. Но этого было мало. И тогда ледяное сердце Космоса екнуло, выплескивая в закупоренный тромбом человечества сосуд порцию антител.
Окропленное белесыми точками, сито черноты дремало на зрачках, укрытых одеялом век. Крапинки света пульсировали, становясь то больше, то меньше, сливались каплями в лужицы и тут же испарялись, возникая в другом месте. Иногда они срывались и проносились росчерком комет или сцеплялись в странные фигуры, оставляя блеклый, постепенно тающий след. Хазе отрешенно наблюдал за их перемещениями, пытаясь ни о чем не думать, чтобы поскорее заснуть. Но мысли, которые он так старательно отгонял, притаивались в извилинах мозга, а затем, когда он терял бдительность, внезапно врывались в сознание. Хазе обрывал их на полпути, но остатки прорвавшихся метались и сливались с другими в несуразные, лишенные всякого смысла фразы. Клубок из слов крутился в голове, заставляя подергиваться тонкую нить губ и беззвучно проговаривать бессмыслицу. Почему мозг выбирал из всего набора тот или иной фрагмент мысли, и как он умудрялся соединить несовместимое, Хазе, как ни силился, понять не мог. Словно мантру, в сотый или в тысячный раз повторял он ничего не значащие звуки, пока они сами собой не затихали и не уступали место не менее бессмысленной фразе.
– Да как-то знаешь брон, да как-то знаешь брон, да как-то знаешь брон, брон, брон… – механически подергивался язык и, зацепившись за последнее слово, внезапно переходил к следующей безумице:
– Брон, брон, бронь крепка значит мы…
И в глубине черепной коробки начинался новый круговорот слов.
