Вконец измучившись и поняв, что все равно не заснет, Хазе оголил зрачки. В полумраке комнаты крутились и вертелись такие же светлые крапинки, как и под пеленой век. Сквозь безумный хоровод угадывались призрачные, словно в детской раскраске, по которой еще не прошлись кистью, очертания мебели. Напротив дивана бурчало брюхо пустого холодильника, изредка потрескивали, словно бросая отрывистые фразы, ветхий шкаф, телевизор на тумбе и круглый стол посреди комнаты. По карнизу заунывно и монотонно долбили капли осеннего дождя, заглушаемые жужжанием проезжающих редких машин. К звукам прислушивались безмолвные картины, беспорядочно разбросанные по всей комнате, выдавая себя во тьме остывающими запахами красок. Хазе отрешенно вглядывался в пустоту и, казалось, о чем-то напряжено думал. Но, растолкай его кто-нибудь в данный момент, он подскочил бы и долго приходил в себя, вспоминая, кто он такой и где находится. И уж, конечно, не смог бы сообразить, какие мысли витали у него в голове секундой ранее и были ли они вообще. Смутные ощущения подсказали бы ему, что о чем-то он вроде бы думал, но сомнения развеяли бы его робкие догадки. В конце концов, чтобы только к нему не приставали с расспросами и оставили в покое, Хазе коротко ответил бы, что ни о чем не думал и просто задремал. Состояние, когда он выпадал из времени и пространства, напоминающее короткий сон без сновидений, случалось довольно часто. Но из-за своей мнимой быстротечности и неспособности удержаться в памяти, оно выскальзывало из сознания, а оставшееся после этого чувство пустоты спустя некоторое время заполнялось внешними впечатлениями. Будучи один, Хазе мог часами сидеть неподвижно, вглядываясь в Ничто, на людях же приходилось себя контролировать. Но и посреди шумной компании, рассказывая какой-либо смешной случай, он внезапно замолкал и уходил в себя. Окружающие недоуменно переглядывались, отпускали шуточки, возвращая в реальность смехом и вопросом: «Ну, а дальше-то что»? Забыв, о чем рассказывал, тот неизменно отвечал: «А хуй его знает», за что и получил прозвище Хазе.
Из-за странной особенности некоторые считали Хазе придурковатым парнем «себе на уме», другие же списывали ее на чванливость и высокомерие, третьи же восхищались, усматривая в ней признаки гениальности. Слухи поначалу смешили и злили Хазе, но затем он махнул на них рукой, выработав к подобному отношению свой принцип.
– Если люди считают меня плохим, то из-за этого я не стану хуже, чем я есть на самом деле. Если считают хорошим, то не стану лучше, чем я есть, – решил он. – А если так, то и внимания не стоит обращать, а уж тем более переживать. Пусть говорят, что хотят.
К тридцати семи годам Хазе вообще практически перестало волновать чужое мнение и пересуды. Лишь иногда вдруг ни с того ни с сего в нем просыпалось любопытство, касающееся взглядов на его персону. Он узнавал о себе различные слухи и, как всякий человек, радовался лести, огорчался клевете и наветам. Насытившись эмоциями, он внутренне усмехался собственной слабости. «Не суди да не судим будешь» – вспоминалась ему в тот момент потрепанная истина. Хазе стыдил самого себя и вновь отгораживался от внешнего мира. Лежа на диване и вглядываясь в темноту, он анализировал свой поступок и в очередной раз приходил к грибоедовскому «а судьи кто?».
– Люди сами не могут устроить свою жизнь, но зато непременно и наверняка знают, как должны жить другие, – размышлял Хазе, закинув руки за голову. – Горячатся, спорят, с пеной у рта доказывая свою правоту. Советов надают кучу и маленькую тележку. Но, предположим, произошла у них, скажем, трагедия, катастрофа или просто неприятная ситуация, из которой нужно найти выход. И все – в полной растерянности! И куда только все рецепты, которые они давали другим, деваются. При этом их знакомые точно знают, как поступить. А коснись их в свою очередь такая же беда, враз все свои советы позабудут. Другие советчики отыщутся. Какой-то круговорот идей в природе! Да и я ничем не лучше. Точно такой же, как они. Может, даже чуть похуже, ну, или чуть получше. В темноте до кухни дойти не могу, чтобы куда-нибудь не врезаться, хотя этой дорогой миллион раз ходил. Что уж о жизненном пути говорить, если в собственной квартире шишки набиваю. А жизнь – она позаковыристее будет. На ее тропинках не только ноги, но и шею сломаешь.
