Вынырнув из пустоты раздумий, Хазе прошлепал на кухню, по пути споткнувшись о рамы для картин и ударившись о косяк. Чашка приветственно звякнула графину, угрюмо булькнувшему в ответ. Окно, слезясь уличными огнями, холодно кивнуло форточкой и на миг ослепло от вспыхнувшей спички. Прикуренная сигарета радостно пыхнула, затмевая дымом караван фонарей. От неожиданности они мигнули и разом погасли. В вырвавшейся на волю кромешной тьме взвыли дворовые бездомные собаки, полоснув по сердцу смертной тоской. Хазе стало не по себе. Каждый раз, слыша надрывные звуки, он вспоминал услышанную еще в детстве примету. Он не помнил точно, кто ему рассказал, что собака воет к покойнику. Но это было и неважно. Ужасало то, что предсказание всегда сбывалось. Мальчишкой, укутавшись в одеяло, он прислушивался к душераздирающим звукам и гадал, в чей дом придет беда.
– Только не к нам, только не к нам! – шептал малец и просил Бога отвести беду, обещая взамен все, что угодно.
Наутро он вскакивал и бежал узнавать, чью душу провожала собака. Смешанное чувство из радости, что все его родные живы, и печали за усопшего охватывало его. Он стыдился своего счастья, понимая, что радоваться грех, когда у других беда, и искренне недоумевал, как две противоположные эмоции он может испытывать одновременно. Но радость брала верх, и мальчик, каясь, искренне благодарил Всевышнего.
Но тогда обычно выла одна или две собаки, и еще ни разу Хазе не слышал целого хора. Вглядываясь во мрак, он представил ораву псов, задравших морды вверх. Контуры фигур, поначалу четкие, расползались, становясь самой темнотой и обволакивая его со всех сторон. Еще мгновение – и кухня исчезла, растворилась, превратившись в пустоту. Лишь окно, выросшее до неимоверных размеров, холодно блестело линзой микроскопа, в которую его рассматривало Ничто. Никаких мыслей, никаких эмоций, ничего. Время остановилось, подвывая псам…
Сигарета обожгла пальцы, вышвырнув Хазе в реальность.
– Да заткнитесь вы, суки! – рявкнул он собакам за окном, пугаясь собственного голоса.
Как по команде, те, тявкнув вразнобой пару раз, замолкли. Окурок, извиваясь червем, ткнулся в пепельницу.
– Привидится же, – успокоившись, усмехнулся Хазе. – Выспаться надо хорошенько, а то мозги скоро набекрень съедут.
Пнув порог и тихо матерясь, он нащупал диван. Плюхнувшись на взвывшие пружины, он, немного поворочавшись, заснул. В ту ночь ему не снилось ничего.
– Что за дурацкая привычка – плевать в пепельницу, – ругал самого себя Хазе, выискивая в ней сухой окурок. – Сколько раз зарекался. Теперь надо в магазин топать. Не хочется, а придется.
Тяжело вздохнув, он оделся и вышел на улицу. Порывы холодного ветра подгоняли, заставляя быстрее шагать по асфальтированной дорожке, тянувшейся вдоль покосившихся деревянных сараев. Раньше, в середине минувшего века, в них хранили дрова, которыми жители топили дома. С вводом же центрального отопления вырыли погреба для овощей и солений, а некоторые завели в сараях кур, кроликов и даже поросят. В советские времена нормой считалось вести домашнее хозяйство, если была такая возможность. Тем более, на окраине города, где власти не слишком утруждали себя надзором и стремлением навести порядок. Теперь ветхие строения с кое-где обвалившимися крышами, по большей части, пустовали. Хазе они напоминали старушек, рядком сидящих на лавке и неспешно беседующих о том – о сем. Опираясь морщинистыми руками на клюшки, бабки скрипуче обмывали косточки нынешнему поколению, жаловались на дряхлость, вспоминая, как раньше было хорошо. Ветер слезил впавшие глаза, выбивая из-под побитых молью времени косынок поседевшие лохмы замшелого рубероида. Беззубые рты шамкали открывающимися и закрывающимися дверьми. Вороны приблудными кошками щурились на завалинках коленей, прислушиваясь к разговорам и надеясь поживиться. Но, так и не дождавшись угощения, лениво потягивались и с независимым видом отправлялись по своим делам. При виде Хазе старушки, как по команде, замолчали.
– День добрый, – машинально поздоровался Хазе, кивнул и пошел дальше. Сделав несколько шагов, он встал, как вкопанный, обернулся. Ошарашенно поглазев на ряд сараев, он потряс головой и пошел дальше.
– Я, действительно, с ними поздоровался или мне показалось? – размышлял он, испытывая давно знакомое ему чувство неуверенности и тревожности, возникавшее каждый раз, когда, задумавшись, он делал что-либо автоматически. Уже находясь вне дома, в общественном транспорте, Хазе вдруг начинал вспоминать, запер ли входную дверь, выключил ли газ и не забыл ли закрыть воду. При этом он точно помнил даже ощущения от выполненного действия, но все возрастающие сомнения в их реальности заставляли возвращаться обратно. Убедившись, что все в порядке, он отчитывал себя за свой склероз, удивляясь, как можно быть таким безмозглым.
Анализируя произошедшую ситуацию, Хазе не заметил, как дошел до магазина, и очнулся только от безмолвно вопрошающего взгляда продавщицы.
– Сигареты, – коротко бросил он и полез в карман за деньгами.
