Пошатываясь, Хазе пошел на кухню. Продираясь сквозь пустоту, он схватился за косяк, и тот, будто резиновый, едва заметно спружинил под пальцами. Пес метнулся следом, перепрыгнув через стену и оборачиваясь раковиной с вытянутым языком крана. Зажурчала вода, исчезая в утробе чайника, который вскоре запыхтел паром. Художник съел пару бутербродов и вернулся обратно, сопровождаемый невидимым спутником. Лежа на диване, Хазе рассматривал завитушки сигаретного дыма, ввинчивающиеся в потолок штопором. Чудилось, что если за него потянуть, то можно выдернуть пробку, и тогда сверху, словно из открытой бутылки, хлынет поток неба вперемешку с планетами и звездами. Еще один сюжет для картины. И не самый плохой. Впрочем, у художника их накопилось более чем достаточно. Оставалось лишь воплотить замыслы. Но именно с их реализацией у Хазе были большие проблемы. Когда он работал в издательствах, то жаловался на нехватку времени и усталость, втайне осознавая, что просто ищет повод не заниматься творчеством вплотную. Хазе успокаивал себя тем, что жизнь длинная, и все еще успеется. Ложь постепенно накапливалась, приводя в отчаяние. Оглядываясь на ушедшие годы, художник впадал в панику и, бросив все дела, начинал судорожно писать. Закончив картину, он избавлялся от чувства неудовлетворенности, опять погружаясь в сиюминутную суетность. И все начиналось сначала. Так продолжалось до тех пор, пока Хазе прямо не признался себе, что он лгун и лентяй. Тогда он уволился, твердо решив заниматься только искусством. Но оно не приносило никакого дохода, и поэтому художник обреченно ожидал неизбежного финала, когда он будет вынужден вновь устроиться на работу.
Окурок ткнулся в пепельницу, обламывая спираль штопора, уходившего в потолок.
Дни перетекали в ночи, оставляя в памяти смутное чувство безвозвратного ухода. Суматоха действительности, поначалу назойливо барабанившая в дверь, отступила, осознав бесполезность попыток. Разбившись о скалу неприступного непонимания, она обтекла островок мастерской и покатилась дальше, закручивая встречных в водоворот бытия. Отрешившись от реальности, Хазе создавал свою, колдуя над мольбертом, словно чародей над кипящим котлом волшебного зелья. Работа близилась к завершению, но каждый штрих давался все труднее и труднее. Подолгу художник замирал перед картиной пустоты и не понимал, чего в ней не хватает и что, собственно, нужно добавить. Сделав мазок-другой, он останавливался, осознавая, что сотворил не то, что этого здесь быть не должно, что это – полная ерунда и ахинея. Вернув картину в исходное состояние, Хазе молча пялился на полотно, как баран на новые ворота. Злость охватывала все его существо. Он вскакивал и судорожно метался по квартире. Закуривал и, сделав пару затяжек, тушил сигарету. Возвращался к картине, тупо сидел подле нее и вновь вскакивал. Смесь из отчаяния и ненависти к творчеству, к собственной неумелости и ограниченности пропитала его насквозь. Несколько раз он порывался бросить работу, разорвать картину на мелкие кусочки, чтобы забыть и больше не вспоминать о ней. Но уничтожить ее он уже не мог. Стоило к ней прикоснуться, как та расплывалась и выгибалась, словно мягкая ткань, но стоило ее оставить в покое – возвращала прежнюю форму. Точно таким же образом вели себя и окружающие Хазе предметы. Стены вдавливались и растягивались подобно легко натянутой мембране, диван вминался под его тяжестью, пол засасывал ступни, как болотная тина. Даже любимая кисть, до последнего сопротивлявшаяся всеобщим изменениям, предательски извивалась червем в руке.
Воздух, занимавший свободное пространство между предметами, напротив, стал плотнее и материальнее. Хазе приходилось пробираться сквозь него, как через густой лес.
Слабость и кажущееся изменение реальности художник списывал на высокую температуру, которая не спадала, несмотря на лекарства. Он осознавал, что иногда бредит и видит галлюцинации. Иначе нельзя было объяснить ни его состояние, ни внезапное и ничем не объяснимое появление в квартире черного пса.
Однажды, когда казалось, что за ним наблюдают дольше и пристальнее обычного, Хазе обернулся и увидел его сзади в углу комнаты. Довольно странно, но художник нисколько не удивился и не испугался, приняв это как само собой разумеющееся. Напротив, он даже чуточку обрадовался: нашлось объяснение ощущению, что он не один.
– Иди сюда, – позвал Хазе.
Пес, нисколько не смутившись, поднялся на лапы и, не спеша, ушел в стену. С той поры он часто показывался в квартире. Ни есть, ни пить он не просил, даже когда предлагали. Стараясь не тревожить художника, он тихо наблюдал за его работой, а когда надоедало, неожиданно исчезал. Хазе привык, что тот всегда рядом, и перестал вздрагивать, когда из шкафа или из-за спинки дивана внезапно выныривала его морда.
