Хазе вылез в проем и хотел было карабкаться вверх, но увидел, что пес отрицательно качает головой. Подпрыгнув, он завис в пространстве, помахивая ушами, как крыльями, показывая, что нужно делать.
– Извини, но у меня уши не такие подвижные, как у тебя. Хотя…
Он решительно оторвался от стены и замахал руками. Тело послушно поплыло ввысь, пока не коснулось окончания крыши. Переходя из одного дома в другой, путешественники добрались до верха небоскреба и остановились, ожидая неизвестно чего. Пес выхватил из пространства подходящее облако и нырнул в него. Хазе последовал его примеру, и приятели поплыли над землей, взбираясь все выше и выше. Облачный лифт остановился, и они вскочили в пролетающий мимо астероид, который понес их к ледяному сгустку, мерцающему в самом центре Вселенной.
– Ну чего, я ломаю дверь? – спасатель вопросительно глянул на участкового.
– Ломай, ломай! – вместо него ответил Санька Ивлев, который и поднял тревогу. – На звонки не отвечает, дверь не открывает. Приступай!
Собравшиеся возле квартиры Хазе соседи одобрительно зашумели.
– Конечно, ломай, – выступил вперед Витька. – Вдруг, человеку плохо, и он на помощь позвать не может?.. Давление там или сердце прихватило. Я его когда последний раз видел, на нем лица не было. Я его даже сначала не узнал. Думал, он или не он. Гляжу, вроде бы он, а с другой стороны, вроде не он. Потом присмотрелся – нет, ну точно он! Я бы его сразу бы узнал, уж сколько лет знакомы, но на нем лица не было, поэтому и не узнал. А будь он в порядке, то тогда, конечно, сразу бы узнал, что это он. И сомнений бы не было, что это не он. А тут гляжу, что это как бы он, но, с другой стороны, и не он. И не узнать, а…
– Ломай, – махнул рукой участковый.
Пила завизжала, вгрызаясь в стальную дверь и заглушая Витьку, продолжавшего говорить. Лестничная площадка заполнилась запахом гари. Через десять минут вход освободился, и любопытная толпа, теснясь и толкаясь, рванула внутрь. В квартире пусто. В беспорядке валялись на полу бумага, карандаши и краска. На столе топорщилась давно затухшими окурками пепельница.
– Странно, все вещи на месте. Верхняя одежда и ботинки тоже, – осмотрелся вокруг Ивлев. Не мог же он раздетым уйти?!
– Не мог, – подтвердил спасатель. – Дверь изнутри была закрыта. Разве если только в окно выскочил.
Проверили окна, но они оказались закрытыми. Люди разбрелись, заглядывая во все закутки. Витька даже залез на антресоль, проверяя, не спрятался ли там Хазе. Пусто.
– Да нет его в квартире! Куда можно деться в этой конуре?! – решил участковый. – Ладно, давайте все на выход. Буду оперативную группу вызывать, пусть разбираются.
Люди побрели к выходу, строя догадки и судача о странном исчезновении и нечистой силе. Ивлев задержался в комнате. Взгляд упал на рисунки, лежащие возле мольберта.
– Ерунда какая-то! – повертел он наброски в руках. – Ничего не понятно. А вот то, что нужно! Начальник, я заберу пару рисунков, а то мои клиенты уже волнуются? Если понадобятся, то потом отдам.
– Вообще-то не положено, – потирая шею возле кадыка, нерешительно ответил участковый.
Ивлев правильно поняв его жест, вложил в карман кителя купюру:
– Очень надо.
– Ладно, забирай. Я ничего не видел. Пошли.
Струны поводков выволокли их наружу.
Конец. Влажный чернильный нос, принюхиваясь, в недоумении застыл на окраине пятибуквия. Неужели все?! Сколько же времени прошло с тех пор, как им впервые, не спрашивая согласия, ткнули в верхний угол листа, и шариковая ручка подслеповатым кутенком, пугаясь неизвестности, растерянно поковыляла по странице, то и дело шарахаясь в сторону и спотыкаясь об иссиня-призрачные клетки. Путь от края до края по пустынной плоскости, заведомо расчерченной на параллели и меридианы, не долог и незамысловат. Ничего, что привлекло бы внимание, заставив замереть хотя бы на мгновение. В который раз слева – направо, сверху – вниз, утыкаясь и балансируя на горизонтах мирка, покоящегося на панцире четырехлапого стола. Бесцельное блуждание завело в угол девственной Вселенной. Черточка, точка, точка, овал, полумесяц, и на бумаге проступила мордашка, удлинняясь туловищем и обрастая конечностями. Треугольник крыши нахлобучился на покосившийся квадрат домика с орденской планкой окна на фасаде. Труба повисла на спирали дыма. Забор окружил двор с одинокой пятнистой березой и крохотной будкой с лопоухой дворнягой. Помешкав, ручка пририсовала толстого кота, восседавшего на кровле и греющегося под косматым солнцем. И вдруг, как будто вспомнив о чем-то важном, она ринулась в противоположный конец и, остервенев, начертила треугольник, соединила его с другим, затем с третьим, и так, пока не заполонила весь угол, выдавливая с листа одиночество и обживая обездоленное пространство. Каракули, но лист уже не так холодит стерильной белизной.
