Не желая встречаться ни с кем из знакомых, Хазе пошел кружным путем. И следуя непреложному закону подлости, у подъезда напоролся на Витьку, кормившего дворового пса. Шарик, наскоро проглотив кость и едва не подавившись, ощерил зубы и с лаем бросился было к художнику, но тут же поджал хвост и рванул в обратную сторону.
– Чего это с ним? – удивился Хазе, обращаясь к Виктору.
Тот пожал плечами:
– А я почем знаю. Кто их разберет. Собаки – они такие собаки. Сейчас из рук кормишь, а только успей отвернуться, хвать тебя за ногу. Ноги-то не промочил? Сыро. С работы, что ли, идешь? А, ну да… Ты же говорил, что не работаешь. Зря, что не работаешь. Работать надо, деньги зарабатывать. Жить-то на что-то надо. Сейчас все работают. Я бы тоже работал, да мне пенсии хватает. Гулять, значит, ходил. А я подумал: с работы. А потом вспомнил, что ты не работаешь…
– Спокойствие. Только спокойствие. Дышите глубже, – успокаивал сам себя Хазе. – Не злись. Войди в его положение. Он дома сидит, никого не видит. Скучно ему, поговорить хочется, выговориться… Нет, ну я все понимаю! Но сколько можно из пустого в порожнее переливать?! Он сам вообще понимает, что ерунду мелет?!
– Я сначала и не понял, что ты идешь. Думал: ты или не ты. Потом пригляделся – вроде ты. А вроде не ты. Потом гляжу – ты…
– Как он мог меня видеть, если ко мне спиной стоял? Третий глаз у него на затылке что ли? – подумал Хазе. – Ой, ладно, Вить, побегу. Дел полно.
Избавившись от назойливого старика, он заскочил в дом.
За окном быстро стемнело. Завьюжило снежным крошевом с изморосью. Иногда с улицы доносился отрывистый собачий лай, а сверху от соседей – скрип половиц. Хазе размышлял, бродя по квартире и смоля сигаретой. Вчерашняя задумка нарисовать пустоту вновь разбередила его душу. Идея хорошая, но как ее воплотить? Как написать то, чего нельзя увидеть, потрогать? Какого цвета Ничто? Черного? А почему черного, а не белого, оранжевого или какого другого? Если черного, то квадрат Малевича вполне подходит. Но это не то. Совсем не то. Пустота – не какой-то определенный объект, изображение которого можно перенести на холст. Пустота – Все в Ничто и Ничто – во Всем. Ее можно лишь почувствовать. Узреть незримое, сделав незримое зримым…
Изредка Хазе нащупывал слабое подобие тени озарения и принимался что-то быстро-быстро рисовать. Но, внезапно остановившись, сминал листок, и тот катился по полу.
Эфирный сгусток, не желая быть замеченным, перемещался по комнате из предмета в предмет. Наблюдая за творческими мучениями, минуя атомы и молекулы стены, он просочился в шкаф. Лапы опустились в ножки, за сетчаткой стекла блеснули фужеры зрачков, шерсть вздыбилась корешками книг. Постояв неподвижно, пес потянулся, скрипнув суставами старой мебели. Позабывшись, он помахивал хвостом, сметая пыль за задней стенкой шкафа. Шорох привлек внимание Хазе, и хвост тут же уложился стопой белья. Художник принялся за работу, а скучающая пустота, выгнувшись экраном телевизора, вытянулась подоконником и улеглась диваном. Тишина, прерываемая мерными шагами, убаюкивала, погружая в Никуда.
Удар в бок плюхнувшегося на диван Хазе выдернул из дремы. Взвизгнув пружинами, пес распластался по полу и вскочил лапами стола. Придя в себя, он свернулся клубком столешницы, обиженно поглядывая пепельницей с дымящимся зрачком сигареты.
Пес подождал, пока художник уснет, и высунул морду в окно. Лакая время из миски ночи, он оборачивался, когда Хазе ворочался с бока на бок. Насытившись, пес втянулся в диван и лизнул художника языком подушки.
– Неужели уже утро? Вроде только-только задремал, – очнулся Хазе.
В окно синицей требовательно стучала дневная белизна. Комната сонно хмурилась сквозь занавеси век.
Усевшись, художник почувствовал першение в носу и, не удержавшись, громко чихнул.
– Вот тебе и прогулялся. Простыл. Надеюсь, температуры нет.
Зашелестела аптечка, и градусник зарылся ртутной макушкой в подмышку. Хазе, ожидая результата, прислушивался к своему самочувствию. Во всем теле слабость. Воздух словно загустел и тяжело проходит в легкие. В голове туман. Хотя его можно списать на недосып, и есть надежда, что со временем он рассеется. Но все признаки начинающейся болезни на лицо. Градусник ухмыльнулся, показывая 37 и 7.
