Отчаявшись сделать что-либо стоящее, Хазе взбесился и швырнул кисти в картину. Спружинив от разрисованной поверхности, они разлетелись по комнате, перепачкав ее краской. Необходимо было успокоиться, а лучше всего оставить работу на время, чтобы привести мысли в порядок. Хазе использовал этот прием в самом крайнем случае, когда не оставалось другого выхода. Отдохнув, он быстро и без особого усилия заканчивал начатое. Найденные решения казались простыми и столь очевидными, что было удивительно, как раньше они не пришли в голову. Но в этом способе таилась опасность никогда не закончить работу. Картина, прорисованная до мельчайших деталей в уме, становилась художнику неинтересной. Он уже создал ее в своем воображении. Да, ее нельзя было потрогать или увидеть посторонним, но это было неважно. Для Хазе она уже существовала. Делать же материальную копию ему было скучно. Тем более появлялись иные, более захватывающие замыслы. Но художник без картин – все равно, что писатель без книги, поэтому, отбросив свое нежелание, он садился за мольберт.
Хазе, провалившись в диван и намереваясь отрешиться от всего, включил телевизор. Расплющивая кнопки пульта, он отчужденно вглядывался в перископ действительности.
Сразу же бросилось в глаза, что стаи разномастных собак сновали повсюду. Они заполонили студии популярных ток-шоу, влезали в новостийные передачи, наравне с важными персонами присутствовали на встречах на высшем уровне, на заседаниях Госдумы, на международных конференциях политиков, на митингах и демонстрациях.
По команде выдрессированные люди шли туда, куда их тянули за поводок, говорили и делали то, что им прикажут. Не замечая псов, они кичились своей независимостью, расхваливали свободу или жаловались на ее недостаточность.
– У каждого свой пес пустоты, – пожал плечами Хазе и выключил телевизор. – Нужно как следует выспаться и выздороветь, а то голова раскалывается. Того гляди, лопнет. На ноги встанем – там видно будет. Посмотрим, что дальше делать. Палец еще болит…
Художник тронул уколотый указательный палец, рассматривая загноившуюся ранку. Задрожал холодильник, и неожиданно во всем доме погас свет.
– Очень хорошо, – подумалось художнику. – Не нужно вставать и выключать. Все. Спать, спать, спать…
Черно-белая рябь замельтешила, вытягиваясь в беспорядочно суетившиеся линии. Внезапно остановившись, они принялись переплетаться между собой, превращаясь в нависшую призрачную ткань. Хазе уперся в нее ладонями, стараясь приподнять над собой. Полотно прогнулось, но едва натиск ослаб, вернулась в прежнее положение. Ощупывая пространство, художник силился понять, где он очутился. Над головой, слева и в ногах находились точно такие же преграды, что и над ним. Зато слева было свободно. Хазе перекатился туда и наткнулся на препятствие, напоминающее тонкую натянутую пленку. Под напором она лопнула, и художник вывалился в отвесно уходящую пропасть, чудом успев ухватиться за край. Удивительно, но висеть было совсем не тяжело. Казалось, что вес тела значительно уменьшился. Хазе отпустил одну руку, проверяя, насколько ослабла сила гравитации. Пальцы, не напрягая мышцы, свободно держали тело.
Глаза постепенно привыкли к темноте, превращая ее в сумрак. Зрачки выхватили возвышающуюся глухую стену над нишей. Сзади – точно такая же картина. С одной стороны – уходящее в темноту ущелье, а с другой виднелось окончание коридора. Хазе, перебирая руками, направился к нему, свернул за угол и, легко подтянувшись, вполз в проем. Он оказался между двух плоскостей, в прямоугольном пространстве, ограниченном со всех сторон рвами провалов.
– Блин, принц Персии какой-то! – подумал Хазе, вспоминая одну из своих любимых компьютерных бродилок. – Ну, теперь понятно, почему такой странный сон снится: воспоминания об игре наложились на подсознание. А это еще что такое?
Неподалеку от него шевелился темный клубок. Неожиданно сгусток стал разбухать, увеличиваясь в размерах и меняя форму. Мгновение – и он превратился в черного пса, дружелюбно посматривающего на Хазе.
– Псина! Ты?! Иди сюда!
Собака подползла к нему и, ласкаясь, завиляла хвостом.
– Ах ты, псина эдакая, – потрепал по загривку Хазе. – И ты в моем сне.
Сумерки рассеялись, и плоскость над художником посветлела, становясь прозрачной, как стекло. Сквозь него виднелась основа дивана, выемка тумбы и шкафа.
– Так вот я где! В полу своей квартиры! – догадался Хазе. Прорвав тонкую пленку, он просунул руку в ножку стола. – Здорово!
Перекатившись, он сел в тумбу, просунув голову в телевизор, а затем встал в полный рост в шкафу.
– Какой классный сон! Я в нем смогу путешествовать, куда захочу. Не будем терять времени, а то вдруг проснусь. Пес, пошли гулять! – окрикнул Хазе неизвестно куда запропастившуюся собаку. Та примчалась на призыв, волоча в зубах недописанную картину, бумагу и краски.
– Ух ты, какой молодец! Правильно, будем рисовать все, что увидим, а то, когда проснусь, все позабуду.
