Эсав и Иаков завозились на своем ложе, захихикали, и Иаков ущипнул брата, а Эсав пихнул его локтем. Ривка прикрикнула на негодников и попросила мужа продолжать рассказ.
– Я жаловался матери, она ругала и наказывала Ишмаэля, а Агарь делала вид, что ее это не касается. Однажды утром мать сказала: «Позовите мою рабыню Агарь, пусть она вымоет мне голову и расчешет волосы». Агарь явилась сонная, томная, с распущенными черными косами. Вы знаете, женщинам положено покрывать голову. Я никогда не видел такого черного шелковистого изобилия, каким похвасталась перед моей матерью дерзкая рабыня. У матери волосы были желтоватые и давно не мытые, так что она рассердилась больше обычного. «Наглая тварь! – крикнула мать. – Не смей заходить ко мне как распутница. Ступай надень головную повязку».
Рабыня неторопливо пошла в свой шатер и вернулась с покрывалом алого шелка, расшитого золотыми лотосами. Такой драгоценности у моей матери не было. В ярости она рванула покрывало с головы служанки, прихватив и прядь волос.
«Не смей! – завопила Агарь. – Это дар моего и твоего господина».
«Я позволила тебе спать с ним, чтобы ты рожала сыновей, – крикнула Сарра. – А ты когда в последний раз родила?»
«А ты вообще старуха, – презрительно ответила Агарь. – Я стираю твою одежду. У тебя уже вовсе нет месячных кровей».
Тут мать моя вцепилась ногтями в лицо служанке и закричала: «У меня нет кровей, потому что я беременна!» Агарь взвыла от боли и ярости и толкнула Сарру двумя руками что есть сил. Мать ударилась о центральный столб шатра и упала без чувств. Я плакал. Слуги скрутили обезумевшую служанку и отнесли к ней в палатку, связанную по рукам и ногам и с кровоточащими щеками. А мать мою уложили на ее ложе. В тот же день попозже мама стала жаловаться на боли в животе и стонать. Послали на пастбище разыскать отца. Когда он пришел, у Сарры между ног была лужа крови и она рыдала так, что у каждого сердце разрывалось.
Недоношенное дитя было великим горем для Авраама. Он не знал, что жена в тягости, но мечтал об этом день и ночь. Отец не пожелал видеть преступную рабыню. Велел дать ей и мальчишке по меху с водой, лепешек, сколько смогут унести, и прогнать их прочь, предупредив, что если их увидят у наших оазисов и дальних колодцев, то убьют без жалости…
Рассказ был страшный, но дети заснули, не дослушав, потому что за ужином им дали вина с медом в честь праздника. А Ревекка слушала, раскрыв большие черные глаза. Супруг никогда прежде не рассказывал ей этих подробностей. Она прикрыла детей одеялом и села рядом с мужем.
– А дальше? – спросила Ревекка, видя, что Исаак хочет сказать что-то еще.
– Ничего особенного, – пробормотал он. – Мой приятель по играм, сын пастуха Эльдад, рассказал потом, что Сарра увидела его со своего ложа через открытый полог шатра, окликнула и приказала принести ей новорожденного козленка и острый нож. Может быть, он ошибся и это было в другой день. Теперь уже нельзя узнать, чья кровь испортила мех на материнской постели и какое мясо булькало в котле перед вечерней трапезой.
Женщина с подростком торопились на юг. На севере лежала земля, куда они не смели ступить – там их ожидала смерть. Спешили, как могли. Надо было найти колодец, или оазис, или какое-нибудь человеческое жилье, пока не кончилась вода. Но они не успели. Последний глоток из второго меха был допит, а каменистая пустыня простиралась до горизонта. Женщина была в отчаянии. Однако отцу мальчика было суждено стать прародителем многих народов. Поэтому еще до полудня отрок увидел с холма караван, и они поняли, что Бог их не оставил.
Сначала они побежали вниз наперерез, надеясь добраться до караванной тропы, пока последний верблюд не ушел вперед. Потом Агарь поняла, что они не успеют. Она сняла с Ишмаэля всю поклажу и велела ему бежать изо всех сил. А сама, не торопясь, потащила оба мешка в ту же сторону, куда побежал сын. Верблюды двигаются медленно, но неустанно. Им не надо останавливаться, чтобы перевести дух. Но и юноша семнадцати лет, не имевший во рту ни капли воды со вчерашнего вечера, но спасающий две жизни, бежал, как олень. Он бы не успел, но люди каравана увидели движущееся черное пятно на светлом склоне и, затрубив в рог, остановили впереди идущих. Он упал в двадцати локтях от погонщика, и тот, не торопясь, подошел и протянул лежащему небольшую флягу с водой. Маленькую выдолбленную тыкву, в которой плескалась теплая и противная на вкус жизнь. Подошел хозяин каравана. Выслушал молча. Согласился подождать женщину и даже выслал ей навстречу погонщика. Они появились, когда край тени от скалы, отмеченный нетерпеливым караванщиком царапиной на земле, сдвинулся на целую ступню. Женщина казалась старухой, была грязна и измождена. Ей тоже дали напиться.
– Ты хочешь добраться с нами до жилья? – спросил караванщик. – Я готов. Продай мне своего мальчика, и вы оба всю дорогу не будете знать голода и жажды. А потом ты останешься у оазиса, а он пойдет со мной в Египет. Я добрый хозяин. Моим слугам живется хорошо.
