– Ну, великое дело – мальчики подрались. Негоже хозяйскому сыну чураться детских игр, а мальчики только так и играют, – улыбнулся Авраам. – Подойди ко мне, голубица моя. Я скучаю по твоей красоте.
– Да? – спросила Сарра. – То-то же ты четыре ночи провел у Агари. Оттого и сын ее вообразил, что он ровня моему. А теперь у нее обыкновенное женское, и ты явился ко мне?
– Не сердись, царица моя, мужчине нужны многие женщины. Но никто не сравнивает отшлифованный опал с дорожным камешком. Ты красивее всех, каких я видел в жизни. А та просто наложница…
– Я знаю, что красива, – ответила женщина. – И знаю, что тебе не дорога. Иначе ты не отдал бы меня фараону, сказав, что я твоя сестра.
– Опять фараон! Снова и снова фараон! До каких пор ты будешь это вспоминать?! Годы прошли. Я не мог поступить иначе – меня бы убили, а ты все равно досталась бы царю. Разве я не объяснял тебе? Разве не говорил, что люблю тебя, разве не забрал тебя обратно, исхитрившись и умолив Господа моего? – Авраам с каждым вопросом возвышал голос и теперь уже кричал и стучал посохом в плотно утрамбованный пол шатра: – Или я не дарил тебе драгоценности? Или твоя белая верблюдица не лучшая от Харрана до Гизы? Или твой шатер не украшен шелками, будто о тебе заботится фараон? И не забывай: мальчишка Агари тоже мой сын.
– Он? – холодно спросила Сарра. – Разумеется, он твой. А про Исаака сказать не могу. Фараон был мужчина хоть куда. Исаак родился меньше чем через год. Я счету не обучена, а ты был слишком доволен, что нас отпустили, дни считать не стал.
Авраам молча смотрел на жену. Потом положил посох и неторопливо прошелся по просторному жилищу Сарры. Опустился на колени возле спящего Исаака («Смотри, даже не проснулся!»), погладил по волосам, поцеловал смуглый лоб. Встал, подошел к жене, усадил ее легким принуждением на подушку и уселся на другую сам:
– Пусть это не тревожит тебя, лилия моей души! Меня самого томил и изнурял этот вопрос. Господь обещал произвести от нас с тобой целый народ. Могучий и многочисленный. А у тебя других детей нет. И дней я не считал, ты права… Я лишился покоя и все думал об одном – как призвать свидетеля… В прошлом году я взял твоего сына Исаака, посадил его на осла, нагрузил другого осла хворостом и погнал их к жертвеннику в горах. Нож я наточил так, чтобы наш ягненок не успел почувствовать боли. «Если это чужая кровь, – думал я, – принесу его в жертву Господу моему, чтобы он даровал тебе других детей. Если же он отец целого народа, Бог не допустит его смерти». Как видишь, мы вернулись домой с миром. Мой свидетель не лжет. Поди ко мне, возлюбленная моя. Я хочу тебя, ибо ты прекрасна, добра и умна. Ну не молчи, скажи, любишь ли ты меня, твоего мужа, господина, заступника перед Господом и отца твоего сына? Как ты дрожишь… Боишься меня? Руки твои холодны, как вода в горном ручье. Я согрею тебя, защищу и охраню, как делал всегда. Вот так… вот так… может быть, Господь даст нам и других детей. Не плачь! Я прикажу Агари, чтобы получше смотрела за своим мальчишкой…
А Авраама была еще прямая спина и стремительная «У походка, но старость уже наложила на них с Саррой тяжелую лапу. Своих внуков у них было только двое – тут и запоминать нечего. А вот имена внуков их брата Нахора они путали и забывали. У Сарры побаливали спина и колени. Вставать с постели на полу стало неудобно – без помощи, пожалуй, и не встанешь… Жизнь в шатрах сделалась неприятной. Они оба часто и с удовольствием вспоминали дом своего отца Фарры и соседний дом на той же мощеной улице, в котором родилась Сарра. Городская жизнь полна множества удобств. Ни дождь, ни ветер не беспокоят хозяев богатого дома, возведенного из камня и крытого черепицей. Они сидят на стульях, обитых мягкой кожей, у очага и на ночь укладываются в высокие, прочные и удобные кровати, застланные ткаными покрывалами.
Когда Фарра проклял Ур и увел семью из города, они все собирались прожить жизнь независимо от других народов могучим племенем кочевников. А теперь обоим хотелось, чтобы надежные стены отделяли их от сырого ветра или нестерпимого жара, приходящего из пустыни. Чтобы не надо было каждые полгода залезать в верблюжье седло и трястись дни напролет, ночуя на временных стоянках, до нового лагеря, где слуги разобьют большой и дорогой шатер, в котором все равно не будет гладкого пола и все равно нельзя добиться той чистоты, какую Сарра помнила в доме своего детства.
